3
В отделении почты давки, как ни странно, не было. Один мужчина оформлял отправление, другой – кредит, а Полина взяла талон на выдачу посылок и писем. Табло с номерами тут же показало её номер – и она протянула заполненное извещение. В прошлый раз Полина взяла марку и конверт дома и просто положила письмо в почтовый ящик у входа – в отделение заходить не пришлось. А оказалось оно приятным глазу. Хотя, если бы не занимал места стеклянный куб киоска с завышенными ценниками, можно было бы поставить больше скамеек с перегородками. А на месте банковского окна лучше бы ещё одно почтовое – и в отделении не стояло бы очередей в пиковые часы. Конечно, чистое и сверкающее огнями электронных табло помещение, приятные работницы в белых рубашках – всё это не вызывало никаких претензий. Но вот бы ещё посылки доставляли в целости и сохранности.
– Вот ваше отправление, – и работница почты протянула прямоугольный свёрток. Полина подметила чуть смазанный наклонный почерк Сергея, слегка небрежный. Наверное, заполнял данные на почте, впопыхах.
Стоило больших усилий не сорвать упаковку сразу. Но Полина сдержалась, положила бандероль на дно рюкзака и завалила спортивной одеждой, которую не выложила ещё с утра. Теперь – домой! По бежевому паркету и темно-серой плитке Полина вышла из отделения.
4
В квартире волны тишины пересекали звук работы электроприборов. На кухне ровно и монотонно гудел холодильник: тянул одну и ту же заклинательную ноту, как монгольский шаман. В зале вентилятор гонял холодный воздух, поворачиваясь по дуге, как подсолнух за солнцем. В ванной стучала стиральная машинка – она напомнила, как когда-то Полина с Сергеем сидели на столе в потёртой кухне съёмной квартиры и слушали звуки от своих друзей за стенкой. По всему получалось, что у самой по себе машинки энтузиазма поменьше.
У стены стояло пианино, которое любезные грузчики в своё время называли «Грёбаный рояль», пока несли на шестой этаж. Наверное, в отместку они оставили царапину, будто бы случайную, но слишком нарочито прямую. А на качество звука царапина не влияла, и вообще смотрела в стену.
Открытое окно не спасало от жара. Даже кот, обычно спящий на застеленной кровати, спрятался. Полина поставила рюкзак на стул и вытащила долгожданную посылку. По-турецки села на мягкий ковёр с густым ворсом и стала распечатывать упаковку.
«Очень похоже на какую-то книгу, – думалось ей, когда пальцы ощупали содержимое. – Даже в твёрдой обложке! Расщедрился, за книги в твёрдом переплёте можно и почки лишиться…»
Распечатав и сняв мотки прозрачной плёнки, Полина, к удивлению своему, обнаружила, что в посылке была пухлая записная книжка, исписанная почти полностью. Не понимая, зачем она ей, Полина взяла её в руки – и она сама собой открылась на середине. Оказалось, что внутрь была вложена записка. Полина не любила преждевременность, поэтому постаралась, не подглядывая, закрыть книжку – чтобы сперва прочесть листок, свёрнутый вчетверо. Послание в нём было написано таким же нервным и неровным почерком, что и адрес на упаковке. «Ну уж тут-то мог бы и не торопиться», – подумала Полина и начала читать:
«Дорогая Полина! Привет. Извини, но перейду сразу к своему делу, как бы мне не хотелось узнать о делах твоих. Так уж получилось, что, возможно, ты вряд ли меня застанешь в городе в ближайшее время. И вряд ли получишь от меня какую-нибудь весть. Собираясь сейчас на почту, я сильно рискую. Зря мы не обменялись электронками, всё-таки, но жалеть уже поздно. Мне и в сеть-то выходить не стоит. Объяснять всю ситуацию – долго и муторно, да и походило бы на скупой пересказ. Поэтому я присылаю тебе этот дневник. Чтобы ты знала, что случилось. Это не принесёт спокойствия, зато придаст однозначности. Если следующая весть обо мне не будет доброй, ты будешь знать, отчего. Старался писать я понятно и по возможности ёмко, но иногда отступал от темы. В целом, от дневника мало чего можно требовать. Это же срез мысли за определённый период времени. Но я постарался его отредактировать, всё же. На этом умолкаю, ибо всё – там. Не поминай лихом, если случится что-то. Мы провели с тобой одну из лучших ночей в моей жизни, и как же хорошо, что мы лишили её плотского подтекста. Прости за безрассудства. Выбор мой был ограничен.
Твой Сергей».