В общем, хотелось бы верить в правильность предположений о Даше. Пока мы будем вместе наедине (дыхание от одной этой формулировки перехватывает!), я надеюсь узнать её поближе. Всегда хочется верить в лучшее. Даже когда стоишь на краю обрыва с камнем на шее. Может, в воздухе тебя подхватят?..
И как же хочется верить, что это будет ангел, а не гарпия.
Тем временем турка вскипела и запах кофе наполнил маленькую кухоньку. Я вылил в кружку половину из турки и закинул ещё пару ложек растворимого «пороха», чтобы точно взлететь на нём. Пил без сахара. Этакий эспрессо для великана.
Подействовало почти сразу. Конечно, не бодрость после восьми часов спокойного сна, но жить можно. Думал, может, досплю на работе после обхода. Закинул ещё в рюкзак пару книг – а то Шекспир у Даши быстро закончится. Выбрал «Фауста» в переводе Бориса Леонидовича («Гамлета» тоже от него). Положил ещё Тургенева – «Дым» и «Новь». Эти романы, как мне думается, прочли только филологи, так что познакомлю Дашу с прозой, о которой она сама бы не узнала.
Вышел из дома подавленным и осовелым, с ещё мокрыми волосами, уже отрастающими после армии. Ещё пару месяцев – и буду завязывать в хвост. Как настоящий панк. Хотя нет. Панк бы не полез в душ по своей воле.
Рука была занята Бойцовским кейсом. Просто прикасаться к нему было неприятно, а уж нести на «точку вброса»… ох, пройти бы мне мимо мусорки без соблазна избавиться от груза. Но надо было вынести его из дому.
Пока спускался, в подъезде встретил соседей, курящих на лестничной площадке второго этажа. Один из них, синий в той же степени, что и красный, давно ухаживал за моей мамой, всё надеясь когда-нибудь «оставить своего жеребца в наших конюшнях». (Даже цитировать эти слова омерзительно). Видимо, за год моего отсутствия такого не произошло. Потому он снова предпринял попытку «наладить контакт» – подошёл ко мне поближе, чтобы «по-отечески» положить свою руку мне на плечо, и спросил:
– А когда мамка дома будет?
И дыхнул таким перегаром, что я сам чуть не охмелел. Пришлось осторожно отстранить это тело, хотя оно и протестовало. Пока я спускался, сосед кричал вслед: «Ты же мне почти как сын!»
Ублюдок. И двух лет не прошло со смерти отца, как объявился. Таких бы вот ухаживателей – вниз башкой бы с лестницы. Я только ради приличия не реагирую на его выходки. Правда, разок пришлось с ним серьёзно поговорить – перед отправкой в армию. Мы возвращались с мамой из военкомата, а он не давал пройти, уговаривал зайти к нему, обещая дать золотые горы, да хоть Эльдорадо, – лишь бы мама к нему зашла. А ведь тогда всего два месяца со смерти отца прошло! Мы протискивались мимо соседа, пытались обойти – без толку. Этот гад лез под ноги, лебезил, чуть ли не под юбку маме заглядывал. Мне редко хочется кого-то ударить, – я считаю, что любой конфликт нужно решать словами. Но сосед пытался стать исключением из моих правил – всеми возможными способами. И, в конце концов, одновременно ущипнул маму за зад и схватил за грудь. Не успел я понять, что случилось, как мать ответила звонкими пощёчинами по красному лицу соседа, так что его свинячьи глазки и картофельный нос аж перекосило. Такого гнева на лице мамы я не видел раньше никогда. Такой злобы, такого выраженного одними глазами пожелания долгой и мучительной гибели. Сосед понял это послание и, как сбитый не насмерть пёс, поковылял на обочину своей квартиры.
Когда вижу его – всегда вспоминаю тот день. Всегда готов почесать костяшки пальцев о его скулы. Чего у армии не отнять, так это физической подготовки. Я, конечно, похудел на тех рационах, но набрал массу в мышцах. Даже если теперь не слежу за питанием и делаю упражнения редко, сила в руках пока есть – соседу, может, и стоило бы узнать, с какой скоростью я её могу приложить. Тогда удар получился бы действительно мощным.
Но что-то я слишком много уделил слов этому отбросу. Не оскверняй он память отца, я бы и не заострил на нём внимание. Но он настырно пытается встать на его свято место, наивно полагая, что оно пусто не бывает. Вот только место отца не займёт никто. И уж точно не такое ничтожество, как сосед-алкоголик.
Когда я вышел из подъезда, захотелось вернуться в квартиру и принять душ – смыть с себя всю эту грязь. Но времени не оставалось: до смены было не больше двадцати минут. И я поспешил. Пока шёл, старался не думать, как эгоист, о своём повреждённом внутреннем мире – сосредоточился на целостном внешнем.
Может быть, это привычка, но мне кажутся симпатичными краснокирпичные дома, стоящие через один с типовыми панельками. У многих подъездов высажены цветы – руками тех из пенсионерок, у которых нет дачи, но есть свободное время. Правда, не было бы «украшений» из подручного мусора от местных «мастеров на все руки» – было бы лучше. То из пятилитровки сделают домового, то из шины лебедя вырежут, то на пеньке отработают навыки макияжа. Но в целом облик дворов русской глубинки вызывает у меня тёплое чувство ностальгии по чему-то утраченному. Наверно, по детскому чувству непосредственности, когда у тебя нет ни знаний обо всём плохом и хорошем, ни эстетического вкуса, ни полноценного воспитания. И ты смотришь на лебедя, на крашеный пенёк, на бутылку с ручками и ножками – и восторгаешься замыслом. Это потом кто-то, может быть, перерастёт такое, сам сформирует у себя эстетический вкус, познакомится с хорошей живописью и скульптурой. С более удачными клумбами, в конце концов. Увидит всё несовершенство – и даже уродливость – обычного городского двора. Но кто-то другой останется на том же уровне восприятия «прекрасного». Придёт на смену нынешним «декораторам». И воспитает ещё одно эстетически потерянное поколение.