– Спасибо. Карандашом выходит не столь красочно, но всё же – выходит.
И Даша предложила:
– Может, тогда красками? Мне понравилось быть в роли натурщицы.
– О-о-о... Это ты ещё не распробовала эту роль. Совсем не распробовала. На картину маслом тебе придётся сидеть очень долго. Большую часть дежурства. И неподвижно. Ты действительно этого хочешь?
– А что ещё делать-то здесь? Нарисуешь меня с книгой – ты кистью машешь, а я потихоньку листаю страницы, чтобы тебе не мешать. И мне увлечение, и тебе неподвижная натура.
Я согласился:
– Идея хорошая. Только нужно за хорошими красками съездить. А это – время найти. Друзей просить бесполезно – точно возьмут не то. Да и мне нужно повыбирать.
– Ты к чему это ведёшь?
– Ни к чему. Просто завтра начать не получится. Забьёмся на послезавтра?
– Договорились.
И Даша протянула мне руку. Захотелось поцеловать – но я просто пожал.
– Сразу видно, что ты не рыцарь. Ну, кто же даме руку пожимает! Целовать нужно! – Даша как будто услышала мои мысли.
– Даму или руку?
– Руку дамы.
Подыгрывая, я склонился над её ладонью и приложил губы чуть повыше костяшек пальцев. Кожа её приятно пахла – наверно, кремом и духами… и каким-то неуловимо нежным ароматом, какой не может дать косметика. Это было что-то молочно-женское, мягкое, как и кожа, которой я касался. Даша казалась довольной:
– Вот так-то лучше.
– Раз уж я рассказал свою историю, расскажи и ты свою, – продолжил я. – Ты говорила, что не знаешь, к счастью или к сожалению у тебя никого нет. Почему так?
Даша на миг изменилась в лице. Будто душа шагнула из тела, чтобы подумать о чём-то в одиночестве. Она что-то вспоминала. Что-то не слишком приятное, трудное для понимания и пересказа. Я уже подумал было отменить свою просьбу, но Даша снова опередила меня:
– Сложная это история, Серёж. Я встречалась с молодым человеком пару месяцев… почти год. Первое время не говорила ему, где учусь, куда пойду работать. Не знаю, как удалось скрывать так долго, но до самого моего выпуска он оставался в неведении. Может, стоило тогда обратить внимание на его, хм, малый интерес ко мне? Не знаю, как сказать. Не важно. В общем, на выпускной я его позвала, рассказала, где учусь, а он обиделся, не пришёл, неделю не разговаривал со мной.
– А с чего такая острая реакция? И почему ты скрывала учёбу-то?
– Да он на первое свидание пришёл в футболке ФБК. Много рассказывал про гнилую систему, про свою ненависть к ней. Сейчас, дай-ка припомню… а, вот: «Я любого, кто к этой поганой системе причастен, на дух не переношу».
– Бежать нужно было, Дашка.
– Это я сейчас понимаю, что нужно было. А тогда… не скрою, что он был очарователен. Деятельный такой, шустрый, энергичный. Такие или на баррикадах гибнут за свободу, или ведут свою армию на эти баррикады. Он состоял в оппозиции. До того мне понравился, что скрывать от него место учёбы и профессию я видела единственным выходом. Врала, разумеется. Говорила про юридический, даже книгу одну прочла, потому что он едва ли не консультации просил давать. То у него сестра развелась и захотела всё имущество себе отсудить, то у него на работе кто-то, как ему показалось, трудовой кодекс нарушал… По мелочам отвечала. По крупным вопросам отнекивалась, говорила, мол, я этот билет не учила. В какой-то момент он и спрашивать перестал. Видимо, понял, что от меня пользы мало. А там и до выпуска было рукой подать.
– И как он отнёсся к твоему выбору?
– Да как он мог отнестись? Плохо. Я весь день прорыдала в одиночестве. Диплом только забрала – и ушла с выпускного. Вот дома уже и взорвалась. Родители успокоить не могли… Но я не злопамятная. Когда вышел на связь, разговаривали нормально, в упрёк ему ничего не поставила.
– Как я тебя понимаю… и что было потом?
– Меня приняли в органы сразу. Первое крупное дежурство выдалось на митинги в день России. Угадай, кому зарядил дубинкой Вадим, пока я стояла рядом?
– Ну, конечно же, твоему борцуну с системой. А за дело?
– В том-то и дело, что за дело. Как я уже говорила, такие люди созданы для баррикад. Ну, он и полез на ОМОН с бейсбольной битой. Все остальные вели себя мирно, и отоварился только мой бывший.
– А при чём здесь ты?
– Ну как. Это же я дала команду Вадиму. А потом стояла и наслаждалась избиением неугодного ухажёра.
– Это ты цитируешь его слова, что ли?
– Ага. Так он и отвалился. Вышел через пятнадцать суток – и поминай, как звали. В нашем разрыве нет моей вины, пусть он и думает иначе.
– Нашла ты себе кадра, конечно.
– Сама удивляюсь, как так получилось. Но ладно. Что это мы всё обо мне да обо мне. Сейчас чай допьём – пойду сейф охранять. У тебя есть что-нибудь почитать ещё?
– Я принёс тебе несколько книжек – на выбор. Восемнадцатый, девятнадцатый или двадцатый век хочешь?
Даша проговорила вслух считалочку про вышедший из тумана месяц. Указательный палец плясал в воздухе, будто бы нажимая на невидимые клавиши. Даже стало интересно, что за мелодию он наигрывает.
Попросила «девятнадцатый». Я полез в рюкзак и взял первый попавшийся том – это оказался «Дым» Тургенева. Как раз то, что надо. Многие этот роман называют вершиной творчества Ивана Сергеевича, если говорить о крупных жанрах. Согласен отчасти – всё же, «Отцы и дети» для меня эстетический идеал короткого и внятного романа. А символов сколько, а композиция какая!..
…Так, ладно, что-то я отвлёкся. Я тут не дифирамбы литературе пою, а дневник пишу. Короче говоря, я подал Даше книгу. И она удивилась:
– Тургенев? Со школы не читала.
– Как и всякий другой человек. У него и знают-то два-три произведения. «Муму», «Отцы и дети» да «Русский язык». «Бирюка» ещё, возможно.
– Я ещё про какой-то бежевый луг помню…
Хохотнув, я поправил Дашу:
– «Бежин луг». Красивая вещь. Как и всё у Тургенева. Думаю, тебе понравится.
Даша пожала плечами, но сомнений не выказала. Будто подумала: «Ну, как пойдёт». Она провела рукой по обложке, нащупав узор выемки со стёртой позолотой – там только выцветшие желтоватые полосы и точки-золотинки остались.
– Зачитанная какая. А издание ведь современное.
– Часто возвращался к этой книге. Не так, как к «Отцам…», но частенько.
Нечитанная книга легла на недочитанную. Пока Даша допивала ещё первый стакан чая, я налил себе уже второй. Шумел холодильник, чуть слышно монотонно гудел монитор, крутил лопасти кулер в системном блоке, на каждом обороте поскрипывая. С улицы доносились голоса детей, взрослых, собак.
Мы молчали.
В тишине различимей речи духа – тонкий голосок извне на периферии слуха. Пропадал горячий чай из наполненных стаканов. Вдруг скрестились невзначай, не по схеме, не по плану взгляды – как скрещенье душ, нам обещанное кем-то, кто для неизвестных нужд нас опутал красной лентой.
Это – линия судьбы, это – неизбежность рока. Жизнь не терпит «если бы» – без условий и без срока мы сидим наедине. Мы молчим – и мы довольны.
В этой гулкой тишине –многозначной, многослойной»