А Санька… Не помню даже, как мы с ним сошлись вне вуза. Он с первого занятия сидел рядом со мной, и на переменах мы выходили вместе покурить. Иногда, когда впереди были скучные непрофильные пары, на которых из нас и слова не вытянуть было, мы брали с собой то вино, то водку, то вермут. Помню, кто-то из девчонок неодобрительно поглядывал на всё это, а кто-то наоборот – подсаживался и просил поделиться. Таких обычно Санька после пар и отводил к себе. А я так познакомился со Светой. Почему-то Санька не заинтересовал её, хотя даже преподавателям он нравился. Но не как прилежный студент, вовсе нет. Разок он хвастался любовной запиской от самой молодой преподавательницы – она вела у нас курс фонетики. Потом хвастался синяком на шее, якобы от неё же. Сначала я даже не поверил. Записка – это ещё ничего, слова значат мало даже на филфаке. Вон, сколько раз нам обещали экзамены автоматом, столько же и обламывали. А засос ведь можно и подделать. Хочешь, с помощью пылесоса, хочешь, с помощью прилипчивой однокурсницы – ну, в случае Саньки. Но на парах по фонетике преподавательница так хищно на него смотрела, что становилось неловко даже отблески этих взглядов ловить, сидя рядом их с мишенью.
А Сенька появился в моей жизни позже – перевёлся к нам с исторического факультета в середине второго курса. Болезненно наверстал профильные филологические предметы. Хорошо хоть, их было немного – большинство курсов оказались общими. Мы делились с Сенькой лекциями, помогали делать контрольные, билеты давали. И за год безвылазной зубрёжки он освоил курс на удовлетворительном уровне. Даже обошёл по знаниям большую часть однокурсниц – получал ведь зачёты не за красивые глаза. Помню, как он на сложном экзамене, обобщавшим знания с трёх курсов, превосходно показал себя, потому как ещё прекрасно помнил всё. Санька тогда с трудом ответил на четвёрку. Я же чудом получил автомат за набранные в семестре баллы. А однокурсницы пришли с трясущимися от кофе и недосыпа руками, с синяками под глазами и бешено мечущимися зрачками. Мы же втроём договорились войти перед девушками. Я вышел с автоматом первый – и прямо-таки кожей ощутил на себе ненавидящие взгляды наших однокурсниц. Превосходное было чувство – обломать их!
…В общем, обзвонив друзей, я собрался ехать за красками. Но даже подходя уже к остановке, я всё ещё думал о различиях Сеньки с Санькой. И о моём различном к ним отношении. И понял вот что. Санька, в каком-то смысле, талант. Он привык получать всё, чего хочет, прикладывая минимальные усилия. Мне всегда казалось, что он живёт в режиме экономии сил. Но куда он их тратил? Писал роман? Зная его, после появления уже первой главы об этом «великом опусе» шумел бы весь вуз, да и мы с Сенькой оказались бы в первых рядах критиков. Так что нет – Санька жил по принципу минимального приложения сил к учёбе просто потому, что мог себе это позволить. Но их же всё равно куда-то надо тратить, и очевидно, что тратились они на женщин, на выпивку, иногда на литературные вечера со своими сырыми стихами.
В Санькиных строчках было что-то. Что-то глубоко внутри, за неточно подобранными словами, за лишними строфами и рифмами ради рифм. Но он не желал работать над стихами дольше часа-двух, ну, то есть, пока они пишутся. А то и вовсе пятнадцати минут – просто чтобы выплеснуть быстрый творческий порыв. А на литературных вечерах его «необработанность» хвалили как самобытность, как оригинальный авторский язык. Но косноязычия, на самом деле, было больше, чем оригинальных образов.
Другое дело – Сенька. Он уже несколько лет работает над книгой, особо этого не афишируя. Я сам-то узнал совершенно случайно. Сидели у него, выпивали. Я почувствовал себя плохо и ушёл в его комнату, запив «Смектой» таблетку от головы. Когда лекарства подействовали, алкогольный морок исчез. И я увидел на столе пухлую папку распечатанных листов. На каждом из тех, что успел пролистать, были исписаны поля – замечаниями, заметками, исправлениями. Как я оценил в уме, там было больше трёхсот страниц мелкого текста – а это довольно-таки много: почти любой современный роман занимает меньше. Мне стало интересно, и одним махом я прочёл где-то пятнадцать страниц, игнорируя пометки. Даже без них качество рукописи меня поразило – наверно, до распечатки она прошла не одну вычитку. И я бы продолжил читать, если бы Арсений не зашёл меня проведать тогда. Увидев меня с рукописью в руках, он не стал ругаться или злиться – всего лишь погрозил пальцем. Сказал, что рыться в чужих вещах некрасиво. Он вообще редко проявлял серьёзные эмоции, стараясь быть нейтральным, с каким-то уклоном в доброту и благодушие. С того дня я помогал ему в редактуре. Писал Сенька долго и основательно – на создание и доведение работы до ума ушло около полутора лет. Зато каждое слово было на своём месте, а если находилось лишнее – тут же беспощадно вычёркивалось, и на его место приходило новое, лучшее. Я помогал искать это «лишнее», указывал на клише – но, увы, на этом наши личные разговоры и заканчивались. А сейчас я и не знаю, продолжает ли Арсений писать. За год армии я упустил так много, что не удивлюсь, если его рукопись сейчас в издательстве. Он заслужил выпуска своей книги как никто другой.