«Доброго вечера, месье», – спаясничал Андрей, приподняв невидимый котелок. Я же, не ощутив оного на челе, поклонился в реверансе досточтимому офицеру, и мы с напарником поспешно ретировались на пост, не забыв по пути забрести в уборную, чтобы проржаться, как ездовые кони ямщика.
Вытерев слёзы, мы вернулись к изнывающей от нетерпения дежурной. Едва увидев, что мы вышли из туалета, она крикнула: «До завтра!» – и умчалась в дождь. Мы же переглянулись. Уселись друг напротив друга. Я думал, что тему придётся искать долго, как в предыдущий раз. Ведь мы узнали друг о друге всё за школьные годы. А спрашивать о студенчестве без долгого введения в контекст историй довольно скучно. В уме я уже перебирал такие, что не нуждались в долгой экспозиции, но и на двадцать минут беседы подобных бы не нашлось. Пришла идея получше, и я спросил:
– Куда в отпуск валишь?
– На юга, Серёга. Что не тратил на бухло, то откладывал на Сочи. Понимаешь, прожить двадцать с лишним лет и не увидеть моря Сочей – это преступление. Если бы ты хоть годок отработал здесь, я позвал бы тебя с собой. А так… – И Андрей махнул рукой, мол, дохлый номер. – Сиди себе на входе да быкуй на ОМОН. Чего вы не поделили-то, ё-моё? Ты же никогда первым не быковал, а провоцировали – уходил. Это я за тебя всем морды бил.
– А я помню другое. Сначала ты бил морды, а потом я убегал от мстителей как твой друг.
– Но потом-то я повторно бил всем морды?
– Ну, бил.
– Выходит, я прав. Но спасибо за уточнение.
– Ещё я пытался разрулить всё миром, пока ты окончательно всех не добивал. Тоже уточнение?
– Незначительное замечание, я бы сказал. Морды-то я за тебя всё-таки бил?
– Да бил, бил. Как тебя только никто не догадался толпой зажать.
– Толпой только чучмеки дерутся. И со стволами на стрелы приходят. Настоящие пацаны всё на кулаках решают. Ну, максимум на арматурах. Хорошо, что ты на стрелки после школы не бегал. Я в том месиве не уследил бы, как тебе по художественным ручкам-то твоим настучали бы.
– Вот поэтому я и не ходил. Слушай, а из-за чего те разборки-то были? Что-то серьёзное? Ты же не рассказывал особо.
– Да каждый раз по-разному. Иногда просто какой-то чёрт на нашем районе магнитолу у правильных пацанов выкрутит. Тогда ему нужно пояснить, что это беспредел. Иногда посерьёзнее бывало – школа на школу выходила. Помню, район на район собрались махач устроить, а меня мамка в комнате заперла, как нашкодившего ребёнка! Если бы не шестой этаж, скрутил бы простыни и в окно бы вылез. Эх, много там наших полегло. Какой-то чёрт заточку принёс и успел пятерых отправить в больничку, пока его заметили. Он и своим перо вогнал, ты прикинь. И в итоге попали парни в морг. Вот прошёл уже пятак лет, а я не знаю, как мамка догадалась.
Я решил признаться:
– Так это я рассказал. И, видимо, не зря.
Андрей серьёзно хрустнул пальцами.
– Тогда бы я тебя за это поколотил, Серёга, – он будто бы приготовился привести угрозу из прошлого в исполнение. – Но сейчас посмотреть… хернёй я какой-то маялся.
– Все мы хернёй маялись в юношестве. Главное, что ты сейчас таким не занимаешься.
– Что-то в этом есть, конечно… Но и ни хрена стоящего я тоже не делаю. Так, чужим хозяйством заведую, анекдотики травлю да бухаю. И я не жалуюсь на жизнь – всем бы так беззаботно пинать балду.
– Но?..
– Но хрен ты уберёшь ощущение, что эта жизнь проходить мимо. Будто упускаю что-то. Что-то важное, настоящее. То, ради чего жить и стоит. Вот ты, Серёга, ради чего живёшь?
– Ну ты и загнул, Андрюха. Ещё спроси, в чём смысл жизни вообще. Но я и сам об этом думал, если уж на то пошло. Постоянно спрашивал себя: «А зачем я?» Картины рисовать? Есть Пикассо, Дега, Ван Гог, Васнецов, Грабарь и прочие. Понимаешь, пока людей было ограниченное количество, а средства выразительности были уникальными, великие люди появлялись. А сейчас назвать по-настоящему великого художника трудно. Ты, профан, и не назовёшь никого, а я знаю двух-трёх на слуху, которые больше работают на эпатаж. Для них нет искусства как процесса с целью создания продукта, ну, если угодно, творения, – для них искусство перешло в перфоманс. Теперь всем доступно образование, книги и прочие блага цивилизации вроде магазинов с любыми атрибутами для творчества. Теперь появилось больше людей, которые этим занимаются, достигают каких-то высот, – но пробить потолок величия не могут. Сколько в городах, даже в нашем, гитаристов, которые могут прямее и ровнее играть, чем это делают авторы песен на концертах? Да в каждом городе найдётся по десятку. Но они никогда не создадут великую группу, потому что все места на Олимпе уже заняты. Так и с писательством. В девятнадцатом веке в прозе было три столпа – Тургенев, Достоевский, Толстой. Рядом крутились Лесков, Короленко, Гончаров, Салтыков-Щедрин, но великими авторами была только та троица. На рубеже века появилась ещё одна титаническая фигура – Чехов. Но авторов экстра-класса, а в особенности поэтов, стало тем временем неприлично много. До сих пор спорят, кого из них относить к первому порядку, кого – ко второму, а кого в третий сунуть. В середине прошлого века в СССР выходило в год всяких разных книг больше тысячи, и девятьсот девяносто девять из них представляли несъедобный сухой текст, на который просто смотреть больно. А хороших произведений было – единицы. Не было уже титанов-основателей – только удачливые последователи. А что сейчас? Пишут такое невообразимое количество графоманской макулатуры, и не просто пишут, а ещё и охотно печатают, что издательства уже потеряли всякую значимость для по-настоящему талантливых авторов. Но как им быть, как творить, если единственный способ приличного заработка недоступен? И они уходят из творчества совсем.