Но ничего не бывает просто так. Жизнь не так устроена. Ей вообще наплевать, мыслил ты позитивно или негативно. Она течёт сама по себе, и наше в ней участие столь незначительно, что любые выборы в нашей стране стали её символом. Меняет жизнь не мысль, а жестокая рука – случая ли, фатума, власти ли – или чья ещё.
Всё это позитивное мышление – всего лишь способ удержать бурлящую недовольную массу в узде, просто отсеяв её наиболее внушаемую часть. Вряд ли в стране что-то поменяется, если будешь думать позитивно – о неимущих, о пополняющихся детдомах, о росте безработицы. Продуктивнее трезво оценивать ситуацию с разных сторон, искать больше минусов, чем плюсов, и обрушиваться на них с критикой. Вот тогда и начнётся положительная динамика.
Внутренний надлом только поможет в этом. Розовые очки всегда разбиваются вовнутрь. Появляются новые очки – красные. От ранивших тебя осколков. И через эту густую красноту с привкусом железа ты видишь совершенно другой мир. Неидеальный, порочный и жестокий. Твой надрыв резонирует с несовершенством мира, и тогда появляется зачаток Искусства. Но получившуюся грубую руду предстоит долго обрабатывать. Учиться точности. Лишь тогда твои попытки обретут вес, лишь тогда твоё искусство заслужит заглавную букву «и». Таково моё мнение на этот счёт.
Я сейчас оформил эти мысли в такую стройную форму, а тогда они – если выражаться образно – полупустым товарняком пронеслись по туннелю мозга на бешеной скорости, и поезду этому требовалась основательная загрузка. Но суть я передал ту же. Просто позволил себе постобработку и уточнения.
Ещё долго мы потом просидели с Андреем в тишине. Это было не как молчание с Дашей – скорее приятное, чем гнетущее. Нет. Я маялся невозможностью придумать продолжение мысли или найти другую тему для разговора. Чудом было, что мы вообще продвинулись дальше фразы «жизнь – херня». Смогли хоть обсудить аспекты её херовости. А о чём ещё было говорить? Разве что спросить про планы:
– Ты, кстати, что думаешь в Сочи делать?
– Всё то же, что и здесь, только в горячем море и с банкой пива. Ещё надеюсь какую-нибудь местную цепануть, а там к квартирке можно примазаться, если бабень будет что надо. В общем, планов куча, успевай разгребать. А ты что будешь делать в мой отпуск?
– Обороняться от омоновца своими силами. Ну, почти.
– А, позвал своих книжных червей на помощь. Неплохо.
Андрей хлопнул пару раз себя ладонями по коленям и подскочил вдруг на месте, вспомнив что-то важное. Я немного взволнованно спросил:
– Что такое?
– Да вот что – пиво забыл в холодильник поставить, вон, на окне пакет.
– А зачем ты его сюда принёс?
– Пить, разумеется. А ты против?
– На этот раз да. На входе под камерами? Андрюх, мне пока эта работа дорога, несмотря на тяжёлую неделю.
– Под камерами видно, что ли, что ты там пьёшь?
И голос Андрея звучал расстроенным. То ли из-за тёплого пива, то ли из-за моей трезвости «назло ему».
– Не ссыкуй, от одной бутылочки ни хрена тебе не станет.
– Я просто не хочу, Андрюх, Ты пей сам, обе. Я не буду.
Я говорил спокойно, скрывая нараставшее раздражение.
– Трухло, – ответил мне Андрей и потянулся к окну.
Звякнули бутылки. Вадим резко дёрнулся в нашу сторону – как только голову себе не свернул. Выборщики заканчивали сегодня пораньше – из-за дождя никто больше проявлять гражданскую сознательность не шёл. Учителя, обычно сидевшие у входа, ушли уже давно, ещё до того, как я заступил на пост, зная, что ни комиссия, ни избиратели их не хватятся – кто же в ливень из дома выйдет?
Серебристая крышка бутылки, соскоблив ребристым краешком немного древесины со стола, резво проскакала по бетону. И Вадим пошёл в нашу сторону – но остановился в десяти шагах от нас, будто бездомный пёс, пришедший на запах колбасы. Андрей заметил это и, открыв вторую бутылку, протянул её. Вадим же неуверенным голосом отказывался: