Даша, закашлявшись, спросила:
– Это что такое?
– Похоже, сауна…
Я выключил обогреватель и снял с него ещё немного сырую одежду – влажные места на ней выглядели пятнами. Откашлялся тоже и сказал:
– Даш, забери к себе чайник, заварочник и кружки.
Она кивнула и быстро всё собрала. Я же встал на подоконник, чтоб открыть форточку – и она неохотно поддалась. Потом протёр полами майки монитор, и влага на нём стала переливаться радужным блеском. Я и сам был влажным тоже: со лба и с рук у меня текли капли то ли пота, то ли выпаренной воды.
Пока Даша заваривала чай, пришлось всё-таки идти в обход. Всё было тихо. Ничего особенного. В каникулы даже окна на этажах и краны в туалетах не открывают – некому. А на первом этаже всё контролируется с поста дежурного. Засветившись под каждой камерой, я вернулся вниз, к горячему чаю.
Даша предупредила меня, что сегодня мы сидим в её кабинете «только в качестве исключения». Это был обыкновенный класс с сейфом в углу, только его обложили всякими бумагами, папками, документами, сумками с вещами и сменной обувью. Кто-то оставил радио и даже ноутбук. Я невольно разведал местность для будущего дела – ведь уже совсем скоро сейф придётся каким-то неизвестным мне образом вскрывать. Там же должен быть чемоданчик с результатами, вроде… Может, Даша перед самой передачей вытащит его из бронированной тюрьмы? И каким образом мне при этом поприсутствовать?..
Даша заметила мою задумчивость и проницательно пошутила:
– Чего засмотрелся? Шпионишь для другой стороны?
Я нашёл оправдание:
– Не обращай внимания. Не выспался просто – вот и залип. Значит, тут ты обитаешь…
– К сожалению, не только и не столько я. Тут комиссия сидит, а мне только бюллетени сторожить нужно, ничего не трогая. Видишь пустой стол? Точнее, тот, куда я чайник поставила. Это мой основной пост. Сижу тут, читаю твои книжки, клюю носом. Кстати, «Дым» уже кончился.
– И как тебе?
– У твоего Тургенева вообще бывают любовные истории с хорошим концом?
Я мысленно перебрал все произведения Ивана Сергеевича, какие вспомнил, и не нашёл подходящего. Н-да, видимо, красиво писать о счастливой любви – дело невозможное.
– Что-то не припомню…
– Жаль. Я бы почитала такие красивые слова о счастье. Это же так хорошо: просыпаться всю жизнь с любимым человеком, в котором уверена! Ну, или уверен. В сравнении с этим всё остальное отходит так далеко на второй план. Раньше я считала как? Без ревности нет любви, значит, всё должно быть, знаешь, такое остренькое, колющее, чтобы почувствовать кровь, текущую в венах.
– А сейчас?
– А сейчас понимаю, что ревновать всё-таки глупо. И находиться всё время на иголках вообще-то вредно для психики. Ходишь с расшатанными нервами, гавкаешь на всех. Не сказать, что у меня было много отношений, но всякий раз в них мы оба мучили друг друга этой мерзкой ревностью. Понимаешь, о чём я?
– Со стороны того, кого ревновали, – да.
– Ты сам, что ли, никогда не ревновал?
– Нет. А зачем? Ревность – это недоверие к партнёру. Для меня дико, если бы я собрался жить с тем, кого каждый день буду подозревать, от кого буду ждать удара, с кем я буду обнюхивать его вещи в поиске чужого одеколона и высматривать чужие волосы на воротнике. Зачем тогда вообще сходиться? А если ты человеку всё-таки веришь, но заимствуешь такое поведение из культурных образов – глупо тоже. А то клепают одни и те же истории по вечным шаблонам, а люди смотрят, тупеют и повторяют бездумно.
– И давно ты дошёл до такой позиции?
– Давно. Ещё в первых серьёзных отношениях. Мне семнадцать было, и знал я до них только что-то вроде «сейчас я не хочу, а через неделю пойду гулять с другим» и «давай останемся друзьями». Короче, подростковые отмазки. А так любви хотелось, так гормоны бурлили, что страдал по-настоящему, не надуманно. А потом я сошёлся с одной приятной особой. Был очень благодарен тому, что так получилось, что никакой ревности и не испытывал. Как мне потом говорили друзья – зря. Но я с ними не согласен.
– Почему?
– Потому что ревность – это разрушительное чувство, которое в любом случае только усугубит ситуацию. Запрещать из ревности общение с другими – бессмыслица. Если у человека есть потребность, он будет утолять её. Ревность только подстёгивает пойти против запрета, потому что запретный плод каков? Сладок, конечно же. Я это всё уяснил ещё в семнадцать лет, и никакого вреда от таких мыслей мне не было. Ну, если забыть, что первые «серьёзные» отношения с той особой завершились через месяц.
– Поэтому тебе говорили, что надо было ревновать?
– Да, мол, запретил бы я ей общаться с мужиками, она и не ушла бы никуда. Конечно, в сказку эту верится прямо-таки охотно. Рано или поздно всё то же самое случилось бы. Если не через месяц, то через два. Психология, все дела. И про спокойствие в отношениях ты правильно сказала. Сейчас хочется засесть в тихой комнате с близким человеком и долго-долго разговаривать с ним о всякой всячине…
– … что мы сейчас и делаем.
Даша застенчиво опустила взгляд. Я предположил, пытаясь понять, появилась ли между нами особая связь:
– Да, это очень похоже… Но в тихой комнате в обязательную программу входят, ну, не знаю, нежные прикосновения, например…
Даша взяла меня за руку и медленно провела пальцами от кисти до локтя. Тогда мурашки пробежали по всему моему телу, волна тепла поднялась от живота к груди, участился пульс. Пальцы вернулись к кисти обратно, и мы взялись за руки, скрестив ладони в замок. Даша спросила шёпотом:
– А что дальше?..
– Там точно есть объятия…
Другой рукой я взял её за талию, пододвинул к себе. Мои губы застыли напротив её лба, а в глазах зарябило от света, отражённого значком на пилотке. Я снял её и положил на соседний стол. Даша спросила шутливым голосом:
– Не рано ли ты раздеваешь меня? Лучше скажи, что ещё входит в обязательную программу тихой комнаты. Или это всё?
– Нет, есть ещё кое-что.
Я приблизил губы для поцелуя. Даша прикрыла глаза и чуть наклонила голову вправо. Я ожидал чего угодно в тот момент. Что в окно постучится пьяный Вадим, что на вахте зазвонит телефон, что от каморки потянет палёной техникой. Даже больше – я ожидал обрушения фундамента, разбитого ураганом окна и прорвавшейся батареи. Да хоть взрыва чайника позади нас. Но ничего не случилось.
Мы поцеловались. Под моими закрытыми веками пронеслись зеленоватые звёзды. Её тонкий запах стал будто ещё приятнее. Я ощущал прикосновения её тела к моему сквозь тонкую майку, и каждое рождало сноп прожигающих искр, таких приятных, что хотелось прижиматься всё сильнее, целовать всё нежнее и всё горячее.
Мне сложно описать поцелуй нетривиально, без клише, сложно не опошлить его скудным языком. Но как сказать иначе? В тот момент не нужно было ничего пояснять: ни что запах усилился только потому, что я стоял вплотную к его источнику; ни что звёзды под моими зрачками – это отпечатавшиеся на сетчатке блики света… нет. В миг поцелуя запах на самом деле стал приятнее, и под зрачками на самом деле начался звездопад.
Мы молчали. Тишина не взялась из-за недостатка слов, а встала на их место – такая же весомая, как и они сами. Тишина, ты – лучшее, из всего, что слышал. И одновременно худшее. Стоя рядом с Дашей, я ощущал тишину лучшим – как состояние покоя, чистого молчания, святой недоговорённости, означающей больше целого трактата. Образно говоря, искусство недоговорок работало, подбрасывая в угольную печь моего интереса всё больше топлива – и поезд разгонялся, не сбавляя обороты. О худшей стороне тишины поговорим в следующий раз.
Наши губы разомкнулись, но наши тела всё ещё прижимались друг к другу – робко и осторожно, будто их отлили из хрусталя. И чуть покачивались в такт только нам слышимой мелодии: чуть вправо – остановка – чуть влево. И ещё раз, и ещё. Повседневный мир понемногу возвращал нас к себе обратно из объятия. Я снова стал слышать, как стучал по железному карнизу дождь. Как синицы обклёвывали рамы на третьем этаже. Как во дворы заезжали машины. Я стал видеть, как расплывчатые отсветы их фар проникали в комнату. Как лампы уличных фонарей висели пока ещё безжизненными прозрачными грушами – ещё светло, рано зажигать. Только бы стоять вот так подольше…
Даша прошептала:
– Мне понравились правила твоей тихой комнаты. Пожалуй, их несложно соблюдать.
– И приятно.
Мы поцеловались снова. И снова пришла тишина, снова – долгожданное оглушение».