Но хорошее имеет свойство заканчиваться, как говорится – да и с портретом стоило поторопиться. Я не знал, успею ли до закончить картину до выборов. Может, она бы оправдала мои действия в глазах Даши, сгладила бы последствия. Может, стоит рассказать ей?..
Нет. Ни в коем случае. Единственным её советом будет идти в органы. А если в органы не обращусь я, она сделает это за меня – и тогда нам обоим не сносить головы. Ей за то, что лезет в чужие дела, а мне за неповиновение и за длинный язык.
Новый уровень наших отношений по-новому взвалил тяжесть миссии на мои плечи. Если до сегодняшней ночи я намеревался обмануть всего лишь симпатичного мне человека, то сейчас речь шла о предательстве человека близкого.
Зря я в этот тёмный этап своей жизни затеял роман. Или зря согласился выкрасить этот роман в тёмные тона, когда чувство назрело весомым плодом? Случись наш разговор после встречи, я бы попытался вырваться из клетки. А сейчас-то что метаться, когда бюллетени на руках, а предоплата получена?
Сложная, всё-таки, штука – жизнь. Уехать бы подальше от этой всей цивилизации в глухую провинцию у моря, куда даже новости о смерти правителя доходят с многодневным опозданием. Я бы запасся холстами и красками, рисовал бы морские пейзажи не хуже Айвазовского, пил бы вино и обнимал жену.
И ни перед кем бы я не склонял головы, кроме неё. И никому бы я больше не подчинился. Жить в изоляции не так страшно, как многие думают. В одинокой «скуке» боятся только люди ограниченные, не знающие творчества и книг. Всегда можно убежать в поразительный вымышленный мир, если наскучил настоящий. То же скажу и про игры, но они меня увлекают меньше, чем хороший текст.
Пока что я не видел возможности скинуть груз предложения Бойцова без риска для жизни. Но оставалось ещё несколько дней до подмены. В это время я и решу, как быть. А пока – картина.
Я распечатал холст и убрал упаковку в карман шорт – до следующего обхода. Установил всё на мольберте и сказал Даше:
– Ты можешь просто читать книгу и не обращать на меня внимания.
– Но я впервые буду смотреть на художника за работой. Из моих знакомых никто толком и не занимается творчеством, всё своды законов штудируем…
– Неправда, не в первый раз. Ты уже видела, как я работаю с карандашным рисунком на днях. Где он, кстати?
– Дома. В рамочке.
Даша застенчиво потупила взгляд. Её эмоции польстили мне больше, чем факт того, что портретом она дорожит. Даже до нашей сегодняшней близости рисунок был значим для неё. Я вспомнил, как в художественном кружке мы с другими учениками часто рисовали друг друга, но тогда я оставлял себе не ту работу, что лучше всех выполнена, а ту, что дороже сердцу. Помню вот неаккуратную – за авторством Светы. Где та картинка сейчас?.. По-моему, я писал маме, чтобы она её сожгла или выбросила. Скорее всего, она просто отвезла картину на дачу. Ведь всегда была против порчи имущества, даже уродливого или вызывающего болезненные воспоминания.
Я с трудом подобрал слова для ответа:
– Это очень… мило. Извини. Не могу пока точнее выразить своё отношение. Мне это очень льстит, разумеется.
– Ты, наверное, думаешь, что портретик от первого встречного – ну, на тот момент! – и сразу в рамку ставить – это легкомысленно. Правда?
– Ну, не совсем. Просто… ты словно предсказала, что я буду тебе дорог. Вот и всё. В роду ведьм не было?
– Нет, я первая, – ответила Даша, хитро сощурившись.
Оставшиеся часы до конца смены прошли спокойно. Даша читала, иногда поглядывая в мою сторону. Иногда и я, когда мне было недостаточно наброска, смотрел на его оригинал, и наши взгляды встречались. Оба мы застывали, не в силах вернуться к прежним делам, и изучающе смотрели друг на друга – до первого смешка или отведённого в сторону взгляда.
Мне нравилось, что мы можем молчать друг с другом. Если ты чувствуешь себя комфортно с человеком в тишине, хватай его и уноси к себе домой, чтобы так же молча сдувать с него пылинки. Я любил поговорить, но по большей части вынужден был в чьей-либо компании не смыкать губ – до онемения языка. Если такой разговор случался в начале дня, тот из жизни можно было вычеркнуть: никаких сил не оставалось на жизнь – только на автономное существование. Меня хватало дойти вечером до кровати и отключиться.
Повторно петь дифирамбы благоговейной тишине не буду. Просто подмечу качественное изменение – при нашем сближении пропало удивление этой лёгкости. Будто я привык её переносить, как к чему-то естественному и закономерному, как к должному. А так ведь и должно быть.