Утром, когда естественный свет бросил золотистый канат на пол, чтобы вытянуть подвешенное за видимой чертой солнце, мы уже допивали по третьей кружке чая – пытались запить им зевоту. Насыщенная выдалась ночь. Приятно изматывающая. Сколько ещё таких ночей впереди? Две? Три? Не имело значения – всё равно это утро было прекрасным само по себе. Казавшийся бесконечным, дождь наконец-то весь вытек в водосток, оставив за собой только мутные лужи на земле – и ласково светящую в небе звезду.
Я встал со стула:
– Сейчас вернусь.
– Что такое?
– Свет выключу и обход сделаю. – Я поцеловал Дашу в макушку. – Не забывай – мы на работе.
– А я забыла. Чувствую себя, как дома.
– Я тоже. Но и дома есть обязанности. Представь, что я ушёл мыть посуду, хорошо?
Она кивнула:
– Постараюсь.
И в коридорах тоже была тишина, если не вслушиваться. Моё чуткое ухо уже привыкло и к чёткому маршу часовых стрелок, и к утробному бурчанию холодильника, и к постоянному звуку кишечника труб, внутри которого всегда перекатываются валы воды. Тишина – как отсутствие посторонних звуков – была в коридорах. Я шёл по ним плавно, будто скользил в пространстве пустой кирпичной коробки, и не слышал звуки своих шагов. Ещё спали птицы – не пугали неожиданной дробью ударов по раме. Разбудить спящий город могло только льющееся из окон золото.
Я обошёл этажи устало, но возвращался к Даше чуть бодрее. Ведь она меня ждала. Пусть стояла ко мне спиной и подставляла макушку солнцу, как подставляют на полях подсолнухи, я чувствовал по одной лишь спине это нетерпение, это ожидание. Дверь за мной не скрипнула, но Даша обернула голову. Она чувствовала меня.
Я подошёл к ней и обнял её. Руки сомкнулись замком на её животе, закрыв две блестящие ярче прежнего пуговицы. Казалось, посмотри под ладони – и там, в тени рук, два жёлтых шарика будут продолжать гореть, как двойные звезды, вокруг которых крутятся планеты. Странные ассоциации приходили в сонную голову. Но рядом с Дашей мне не хотелось говорить обыкновенно, думать просто и прямо. Во всем хотелось мне дойти до самой сути, а что поможет до этой сути добраться, если не образы?
И я думал этими образами, стараясь каждый удачный запомнить для дневника. Хорошая терапия. Хаотичные мысли – это одно. Но слаженная их упорядоченность – совсем другое. Записывая, я лучше понимаю себя.
Даша нарушила молчание, сказав:
– А твой друг действительно его задержал.
– Ты о чём?
– Вчера Вадим пришёл, едва я заперла за тобой запасный выход. Он обещал на тебя жалобу написать – за нарушение трудовой дисциплины. Мол, ты место рабочее покинул раньше времени.
– Глупость какая. Ребячество и игры в стукача.
– Он хотел к тебе в каморку зайти. Но ключей я ему не дала.
– Под каким предлогом?
– Ему зачем-то понадобились записи с камер. Но, я уверена, он хотел воспользоваться твоим побегом и подпортить тебе хоть что-нибудь. И свалить всё на тебя, потому что по времени ты должен был быть на месте и контролировать объект. Как-то так я себе это представляю.
– В его голове это, поди, звучало так: «Перебью у него там всё, а этот олух должен останется, и хрен кто докажет, что это я».
– Кроме меня.
– А потом прибавит: «А девке никто не поверит. Скажу, что она его покрывает». Ей-богу, мне так это видится.
– Может, так он и думал. Кто ж к нему в голову залезет?
Я лезть не хотел. Мне представлялось, что там только разруха, разврат и анархия, как и у всяких лишь претендующих на звание человека, но на деле стоящих на ступень эволюции ниже. Да, Вадим, я назвал тебя обезьяной – если вдруг ты каким-то образом прочитаешь это. Ремарка специально для тебя, всё другие бы поняли.
А если поразмыслить – что вообще творится в голове у государственного служащего? Ещё и патриота. Мозги не разрывает от двоемыслия? Лично я не понимаю, как можно уважать систему, частью которой являешься, но находиться при этом в обществе и видеть всю несправедливость работы своей конторы. Как можно любить руку, покрытую кровью малоимущих и бюджетников? Как любить палача? Знаю, что многие, как Даша, идут в органы ради стабильности, безопасности, ради связей. Но общество уже закипает, устав томиться на уничтожающем его медленном огне – и оно забурлит. Закипит и ошпарит жестокого повара. О каких тогда гарантиях речь, если у нас есть исторический пример висящих на фонарях царских солдат и чиновников? Стабильность в России – вещь эфемерная. Нынешняя «стабильность» – лишь заморозка, холодная зима, где все движения экономны и направлены на консервацию. Это, например, ограниченный ввоз продукции из-за рубежа. Обрыв связей с Европой. Попытки создать собственные технологии – в том числе интернет, как в Китае. Будто скоро опять навалится железный занавес, и те, кто успеет его застать – вроде меня – ощутят во всей полноте его вес на шее.
А может, Вадим просто не задумывался о таких материях? И с оруэлловским термином не знаком. Может, читательский опыт Вадима ограничивался азбукой и инструкцией к освежителю воздуха, а потому и спроса с него нет. А если с него спрос мал, то и с большей части системы тоже. Вертятся точно такие же шестерёнки – не думающие, жестокие, исполнительные. Дети, когда-то мечтавшие стать космонавтами, теперь в других скафандрах бороздят просторы демонстраций, отбиваясь дубинками от смертельно опасных пластиковых стаканчиков. Откуда эта жёсткость, откуда это подчинение машине, перемалывающей наши кости? Из сурового детства? Возможно. Некоторые не успевают дотянуться до книги, чтобы заглушить боль, – и хватаются за бутылку. Некоторые сбиваются в стаи дворовых Маугли – и носятся по стоянкам, стройкам, стрелкам. Хвастаются синяками. Гордятся шрамами. Как провинциальные хоккеисты из низшей лиги, ходят без передних зубов. Короче говоря, злостные нарушители законов становятся на сторону силовиков. Не можешь победить жестокий мир – присоединись к его жестокости? Получи легальный способ проявлять её. Выбивай признания. Издевайся над задержанными – они же преступники, мусор, что с них взять!..
Странные мысли могут приходить в начале седьмого утра, пока обнимаешь дорогого человека и смотришь, чуть сощурившись, на солнечные блики в лужах. Хотелось бы думать о высоком, но высшие сферы недоступны – их заняло сердце. А свободный разум мог в это же время рождать мысли о природе жестокости – почему бы и нет? Ему дали зацепку в прошлых репликах – он и развил их дальше. Всё строго по обязанностям разума.
Даша будто почувствовала моё умственное напряжение и спросила:
– О чём задумался?
– Как ни странно, о том, почему такие люди, как Вадим, столь жестоки. У него было тяжёлое детство?
– Как и у всех мальчиков в начале нулевых. Я особо не интересовалась, но как-то услышала, что они с одноклассниками магнитолы воровали из машин, лет в четырнадцать. Судя по всему, это одно из самых безобидных его «достижений». Когда его просили рассказать ещё что-нибудь в том же духе, он злился и говорил, мол, имею право против себя не свидетельствовать. По-моему, это единственное, что он усвоил из курса.
Даша рассмеялась – часть колебаний её груди передалась и мне, мол, посмейся и ты! Невольно повинуясь, я тихо хохотнул. Н-да, сам себе свидетель и адвокат. А судью с прокурором в его внутреннюю тюрьму, видимо, не трудоустроили. Вот и выпускают преступников без наказания бесчинствовать дальше.
И снова наступило молчание – и наслаждение нашим уединением, ясность мысли и чувства. И слабая-слабая усталость. Я тогда предвкушал, как приду домой и подробно опишу наш первый поцелуй, опишу обстоятельства, позволившие ему случиться (что вот и сделал). Неспешно отбирал в уме слова – клишированные и истёртые не подойдут. Ну, обо всём этом я уже писал. А потом увидел спешащую к главному входу сменщицу. С сожалением оторвавшись от Даши и поцеловав только вскользь, едва коснувшись губ, побежал к выходу, набросив на плечи рюкзак. Только и успел попрощаться – сказал «до вечера». Даша ответила тихим «пока» – и понимание смешалось с сожалением, судя по её интонации. Я всецело разделял это чувство.
Я привычно пришёл домой, шлёпнулся на кровать и пропустил шесть с половиной часов светового дня. Проснувшись, сел писать. Вот и пишу. Уже и выходить почти пора. Продолжу позже – а повествование пусть не рвётся. Магия монтажа! Только укажу забавную деталь: я ушёл домой в сменной одежде, в той самой «пижаме», над которой смеялась Даша.