Уходить можно было в любой день, но Корн медлил. Теперь, когда осталось сделать последний шаг, он боялся этого. Уйти, это означало больше никогда не вернуться сюда, а ведь здесь был его дом, его отец и мать. И хотя к замку, как и к родителям, он чувствовал только привязанность, а не любовь, оказалось, что и этого достаточно, что бы с трудом переступить последнюю черту. Почему-то страшно было от того, что он больше не увидит королеву Ладинию, красивую и неприступную, но все-таки его мать.
Королева слегка удивилась внезапной нежности младшего сына: несколько раз он смиренно просил разрешение присутствовать с ней на ее прогулках. И она даже решилась поговорить с мужем, чтобы уговорить его смягчить наказание младшему сыну. Король также обратил внимание на внезапную задумчивость и тихую грусть сына и приписал это готовности Корна унять свой характер и покориться, наконец, воле отца. И только Сарл, сделав наугад язвительное замечание: "Он нашел путь сбежать, и теперь прощается", заставил короля внимательно приглядеться к Корну и придти к такому же выводу.
При первом же удобном случае, когда Корна не было в комнате, он велел произвести тщательный осмотр его комнаты, присутствуя при нем. И он обратил внимание на следы копоти с обратной стороны перины на кровати принца. Корн, унеся в свой тайник тряпье, в котором лазал по трубе камина, не подумал о том, что остались следы пребывания этого тряпья. И хотя король не нашел больше никаких следов приготовления побега, следов копоти оказалось достаточным, чтобы сделать вывод о том, что Корн решился бежать через камин.
Когда король показал сыну доказательства, Корн не стал отпираться и подтвердил подозрения отца. Главное, чтобы отец не распознал основного плана. Пусть отец переводит его в другую комнату, без камина, бежать теперь он мог с любого места во дворце.
Но король помнил и о потайных ходах. На всякий случай он проверил потайной ход, ведший в комнату принца, и хотя не обнаружил ничего подозрительного, выбрал для сына ту комнату, которая, как он знал, не имела другого выхода, кроме как того, у которого стояли стражники. Король подумывал и о том, чтобы для надежности поместить сына в подземные камеры, но не решился. Излишне суровым было бы это наказание, слишком многое пришлось вынести его сыну за последнее время, чтобы подвергать его еще и этому.
Таким образом, Корн уже готовый бежать, оказался теперь изолированным и от трубы на крышу и от потайного хода. Ему запрещалось закрывать дверь, а стражники могли зайти в любую минуту, проверить, все ли в порядке. Оставалось ждать подходящего момента, что бы оказаться в какой-нибудь из нужных комнат и в момент, когда за него не отвечали стражники. Пока что такая возможность была, только уйдя потайным ходом прямо из столовой во время утреннего завтрака. Оставалось только ждать удобного случая.
А Багис все не возвращался, и король приказал привести к себе Корна:
– Думаю, для тебя не будет неожиданностью узнать, что я отправил Багиса по твоим следам. Так вот, его нет уже полгода. Я отправлю еще одного человека, не такого опытного, как Багис. Возможно, он тоже пропадет. Тогда я пошлю еще одного человека. Корн, сколько мне нужно отправить людей, чтобы узнать, чем ты занимался, и что ты задумал?
– Никого не посылайте, отец, Багис вернется, не такой он человек. Скорее всего, он в лагере Ургана. Возможно, он пленник, тогда когда-нибудь Урган обменяет его. А если он сумел обмануть Ургана, то появится здесь, как только сможет. Надеюсь, это случится не скоро и меня уже тут не будет.
– Так значит, тебе все-таки есть чего бояться, - с усмешкой поднял бровь король.
– В первую очередь, отец, я боюсь вас. Пока что все, чтобы я ни делал, вызывает у вас отрицание этого…
– Остановись, сын, - моментально вскипел король, - ты забываешь, сколько я делал тебе уступок. Я разрешил тебе служить простым сержантом. Ты совершил путешествие, и я был доволен тобой…
– Но вы приставили ко мне шпиона, - возразил с горечью Корн, - каждый мой шаг проверялся и оценивался. Откуда я могу знать, как вы отнесетесь к моим следующим поступкам и решениям.
– Все твои поступки должны быть достойны твоего положения. Это все, что я требую.
– Мое положение требует, чтобы о каждом моем шаге было известно?
– Да, Корн, пока ты мой сын, да. Ты должен помнить об этом и вести себя подобающе своему положению.
– Как мне подобает вести себя, как? Как мои братья, из-за которых люди бегут в Тарские горы?
– Сын, - впервые король в присутствии кого-либо устало опустился на кресло, - мы спорим об этом уже несколько лет. Мы короли, на нас лежит ответственность за страну. Мы не должны быть подвержены слабостям и сантиментам. Мы должны быть жестки в своих поступках и тверды в решениях. То, что простительно для придворного, не простительно для сыновей короля. И наоборот, что непростительно для наших поданных, для королевской семьи - лишь способ утвердиться в своей власти и в своем особом предназначении.
– Я не могу принять этого, отец. Вокруг нас люди, а не безмозглая скотина. К лошадям в нашей семье относятся лучше, чем к людям. Так не должно быть.
– Так будет, потому что мы выше всех и все, что мы делаем, отвечает интересам нашего государства. И это все, Корн, - голос короля обрел былую твердость и суровость. - Ты либо с нами, либо вообще ни с кем. Это я тебе обещаю. В нашем роду больше не будет слюнтяев, способных привести государство к порогу гибели. И последнее, что я хотел бы пояснить. Я не верю в то, что ты что-то скрываешь от меня - это измена. Скорее всего, дело в какой-нибудь девчонке, - король расхохотался, увидав, как побледнев Корн. - Мальчишка, я не такой уж и глупый, просто твоя завидная упорность заставляет предположить, что это не простая привязанность к какой-то там девчонке - все гораздо сильней. Кто она? - резкий вопрос резанул слух. - Если деревенская простушка, возьми ее к себе в покои, твоя будущая жена пускай сама заботится о том, кто будет с тобой в постели: она или другая. А если девчонка из знатного рода, тогда в чем была проблема? Обычаи нашего королевства не так строги. Для укрепления королевской крови, мы приняли бы и бесприданницу, если выбор принца пал бы на нее. И только у тебя я отнимаю теперь это право, сын. И только по твоей вине. Так что ты скажешь? Если я вдруг, сейчас, отменю свое распоряжение, ты, наконец, скажешь, в чем дело?
Корн в бессилии застонал:
– Отец, если бы все так было просто. Возможно, я был не прав, боясь вас так сильно. Но вы не оставили мне выбора. Да и дело было не столько в вас, сколько во мне и… - Корн запнулся, но потом твердо произнес, - в ней. А сейчас уже поздно, отец. Я не могу привести ее в ваш дом, отец. Именно в ваш, потому что я сам не могу здесь жить и не буду. Я женюсь на ней, и только на ней, и буду жить там, где выберем мы, а не вы, отец.
Король смотрел на Корн, как на больного, с сочувствием.
– Ну что ж, ты лишний раз подтвердил, что мое решение правильное. Ты не просто сентиментальный глупец. Любовь, доброта, вера, наивность - все это опасно для крепости духа и крови нашей семьи. Ступай. У тебя полгода и все. После этого ты либо подчиняешься мне беспрекословно, либо принц Корн уйдет в забвение. Помни об этом.
"Забвение, забвение" - слова стояли в ушах, пока Корн, не видя дороги, шел за своими конвоирами. Встречавшиеся придворные в ужасе отшатывались. Таким отрешенным от жизни принца они никогда не видели. Даже в эти месяцы домашнего ареста, Корн всегда был живым: то веселым, то сердитым, со следами озабоченности и усталости на лице, но живым. Сейчас это был согнутый волей отца человек. Согнутый, но еще не сломленный.
В своей комнате Корн повалился на кровать и лежал так, с открытыми глазами, не засыпая, но и не вставая, до самого утра. И только утром, когда он не явился к завтраку, и отец пришел за ним, он очнулся.
– Извините, отец, - сказал он неожиданно весело, - я проспал.
Король поразился. Ему доложили, что принц не сомкнул глаз, и сам он только что видел лежащего сына с открытыми, ничего не видящими глазами, и вдруг такая разительная перемена.