Так я представлял проблему полтора-два десятилетия тому назад.{404} При этом мне думалось, что я действую вне худших традиций «исторической школы» — не занимаясь примитивным подбором былинным героям прототипов из летописей с неизбежными при этом натяжками. По прошествии времени вышеизложенная конструкция уже не кажется мне безупречной. Несомненно, что отразившийся в русском летописании образ князя (или воеводы) X века Олега сложился на основании многочисленных устных преданий, относящих его деятельность к разному времени и, вероятно, изначально повествующих о похождениях нескольких людей. По-прежнему перспективными для изучения остаются вопросы о времени падения Великой Моравии и, соответственно, переселении на Русь эмигрантов-мораван и их участии в процессе христианизации восточных славян — в общем, всё то, что так или иначе подкрепляется данными археологии и отразилось в русской средневековой литературе. С сочинениями западнославянских авторов XVI–XVIII веков, развивающих сюжет о русском князе-беглеце, дело обстоит гораздо сложнее. И Б. Папроцкий, и Я. А. Коменский, и Г. Пешина, и явно вторичный, но создавший наиболее увлекательную биографию Олега Я. Стржедовский связывали русского князя с влиятельным моравским родом Жеротинов. В генеалогических сочинениях, как известно, никогда не обходится без вымысла. А в истории русского князя-беглеца X века слишком явно отразились острые вопросы чешской и моравской истории XVI–XVII веков.{405} Если сопоставить события двух этих столетий, ход которых привел как чехов, так и мораван к национальному краху, с тем, что писали в идеологически заостренных родословцах Жеротинов их составители, а затем использовали в своих трактатах неравнодушные к судьбам Чешского королевства авторы, можно заметить примерно сходный набор проблем: славное прошлое Моравии, пресечение законной династии, вмешательство в местные дела немецких государей, отстаивание своей самостоятельности в отношениях с чехами, давление венгров, крах государственности под напором иностранных полчищ, изгнание, распространение беглецами слова Божьего. И, конечно, важный компонент: близкие и одновременно далекие русские, с правящим домом которых так хотелось состоять в родстве некоторым моравским вельможам. Необходимо согласиться с авторитетным мнением историка-слависта А. В. Флоровского, что «в руках генеалогов Жеротинов, в частности в руках Коменского, была какая-то своеобразная литературная обработка древнейшей истории Киевской Руси и ее княжеского рода. В ее состав входили восходящие к летописной традиции „Повести временных лет“ сведения о роде Святославичей и их взаимных отношениях, приводились имена боровшихся за власть братьев-князей. Однако в ткань этого рассказа была вплетена и нить домыслов о представителе более молодого поколения русских князей — об Олеге, существование которого не было отмечено старой русской традицией, хотя по существу и не исключалось ею. Введение в изложение князя Олега едва ли могло иметь место еще на русской почве, скорее это случилось уже в рамках чешской или польско-чешской историографии. Шла уже свободная игра фантазии (выделено мной. — А. К.), ввиду чего разные генеалоги XVI и XVII вв. свободно и независимо друг от друга дописывали каждый по-своему историю этого князя Олега».{406} Ни о какой «древней русской летописи» или какой бы то ни было другой здесь речь идти не может.
Итак, вывести Елию Моровлина из фантастического Олега Моравского не получается. Невозможно удержаться и за предположение о том, что образ богатыря Елии Моровлина-Муравленина, упоминаемый в западнорусских материалах последней четверти XVI века, мог развиться из истории некого знатного руса-дружинника, явившегося из Моравии после ее падения и захвата венграми. Прежде всего, маловероятно, чтобы прозвище «Моровлин», или «Муравленин», в значении «выходец из Великой Моравии X века» могло удержаться в устной традиции в Киеве или в Орше столь долго — к тому времени Великая Моравия была уже давно забыта и непонятное прозвище должно было неминуемо отпасть. И здесь следует напомнить об Илье Русском (Греческом), который и в XII веке никакой не «Моровлин». Можно, конечно, вообще отказаться от всякой привязки к Великой Моравии и предположить, что прозвище это означает указание на некого литературного героя Новейшего времени центральноевропейского происхождения, «наслоившееся» на нашего Илью Русского.