В общем, ничего «русского» в немецком Илиасе Русском не осталось. Взяв из русского эпоса лишь имена Владимира и Ильи и придав своим произведениям «русский колорит», создатели «Ортнита» и «Тидрек-саги» удачно разбавили, таким образом, Гертнитов и Озантриксов. И тут нельзя не вспомнить замечание, сделанное когда-то крупным советским фольклористом В. М. Жирмунским: «В тех случаях, когда между народами нет эпической „взаимности“, чужой богатырь может быть известен только по имени или к славе его имени могут быть прикреплены эпические сказания, возникшие на его новой родине».{416} Скорее всего, и «знатность» Ильи, которая многими исследователями (кстати, и тем же В. М. Жирмунским) отмечалась как древняя черта в характеристике нашего героя, не отражает русский материал и вообще не является исконной. Б. И. Ярхо в связи с этим заметил любопытную тенденцию, стабильно проявляющуюся при попадании персонажа в иностранный эпос. «Так Хаген, перейдя в Скандинавию, из дружинника Гунтера стал его братом и, стало быть, королем. Вспомним также, как изменник Ганелон при переходе в нидерландский эпос стал отцом мавританских царей Марсилия и Балиганта».{417} С переходом на германскую почву Илья, следуя той же тенденции, превратился в брата Владимира. Пытаться, основываясь на материалах «Ортнита» или «Тидрек-саги», выявлять какие-то черты, которые могли быть изначально присущи Владимиру или Илье, в общем, бесперспективно. Как заметила Г. В. Глазырина, специально занимавшаяся «Тидрек-сагой», автор саги строит свое повествование, механически используя стереотипные формулы, «он не принимает во внимание ни поворотов сюжета, ни характеристику конунга. В почти одинаковых выражениях описывается поведение любого конунга, который, по мнению автора саги, достоин того, чтобы быть изображенным в произведении, а следовательно, соответствующий существующему в обществе идеальному представлению о конунге».{418}
Получается, что образ Ильи как популярного фольклорного персонажа (возможно, уже и в былинной форме) сложился еще в домонгольской Руси. Важное наблюдение датирующего характера принадлежит А. И. Соболевскому, который заметил, что имя Илья — христианское «и это обстоятельство не позволяет относить время возникновения о нем песен к очень глубокой древности», поскольку «христианские имена стали у нас употребляться более или менее часто не раньше XII в.».{419}
Правда, здесь необходимо еще одно отступление. В дополнениях, внесенных в Новгородскую Первую летопись младшего извода в середине XV века, при перечислении князей, правивших в Новгороде, упоминается некий сын Ярослава Мудрого по имени Илья. Отправившись на княжение в Киев (вероятно, в 1016 году), Ярослав оставил в Новгороде посадника Коснятина Добрынина (своего двоюродного дядю, сына Добрыни). А далее читаем: «И родися у Ярослава сын Илья, и посади в Новегороде, и умре». А после этой фразы, без всякого объяснения, идет продолжение предыдущего повествования: «…и потом разгневася Ярослав на Коснятина, и заточи и (его. — А. К.), а сына своего Володимира посади в Новегороде».{420}
Ясно, что предложение об Илье — вставка, разрывающая рассказ о взаимоотношениях Ярослава и Коснятина. Нигде более об этом Илье нет ни одного упоминания. Каково же происхождение этой вставки? В младшем изводе Новгородской Первой летописи, так же как и в более раннем старшем изводе, помещена «Повесть о взятии Царьграда фрягами» с ее оригинальным упоминанием о «поганом злом Дедрике».{421} Редактор летописи XV века, как и его предшественник XIII века, знакомый с содержанием преданий о Тидреке Бернском (или уже непосредственно с текстом «Тидрек-саги»), мог знать о существовании у Вальдемара (врага Аттилы и Тидрека) брата Ильи (Илиаса). Он также знал, как, согласно летописной традиции, звали братьев и детей Владимира Святославича, знал, что Ильи среди них не было. Зато у Ярослава Мудрого был сын Владимир, княживший в первой половине XI века в Новгороде. «Исчерпывающего» перечня сыновей Ярослава, подобного тому, что имелся для сыновей Владимира Святославича, летописи не давали. Вполне вероятно, что именно поэтому редактор Новгородской Первой летописи младшего извода и поместил Илью, «извлеченного» из немецких материалов, среди сыновей Ярослава — в качестве «брата» Владимира Ярославича, якобы сменившего Илью на новгородском столе. Так что этот новгородский князь начала XI века по имени Илья — вероятнее всего, фантом. Получается, редактор-составитель летописи середины XV века не узнал в Илиасе нашего богатыря Илью; более того, посчитал его каким-то неизвестным сыном Ярослава Мудрого. А вот когда изучение «Тидрек-саги» началось в Новейшее время, то и русские, и немецкие исследователи сразу же идентифицировали Илиаса как Илью Муромца — наверное, потому, что в русском эпическом материале, записанном в XIX веке, эго был самый популярный персонаж. В Новгороде XIV–XV веков, судя по всему, он такой популярностью не пользовался. Если же вспомнить, что и летописи в Центральной России XV–XVI веков (например, Никоновская) о нем молчат, то становится понятно, что отсутствие сведений о богатыре Илье вообще характерно для «великороссийской» летописной традиции. Так что с объяснением, выдвинутым когда-то Н. П. Дашкевичем, будто некие летописи, в которых мог упоминаться Илья Муромец, до нас не дошли, придется расстаться. Предположение В. Ф. Миллера о том, что образ Ильи имел скандальную репутацию, а потому был обречен на умолчание, также приходится отвергнуть. Составители Новгородской Первой летописи о нем просто не знали, хотя, судя по упоминаниям Новгорода в «Тидрек-саге», раньше ситуация могла быть совершенно другой…