Подъезжая к Киеву, богатыри решают отправить вперед себя Дворянина Залешанина — он знает придворное обхождение и сумеет убедить князя Владимира принять богатырей обратно — ведь они возвращаются с победой и с ними «язык славный» Тугарин Змеевич. Разумеется, Владимир не гневается на богатырей, он принимается их жаловать — «даиет им шубы под аксамиты, и чепи великия златые, и сверх тово казною несметно». Князь спрашивает пленника о его впечатлениях, «о вестях из Царяграда». В самом раннем списке «Сказания» (из собрания Е. В. Барсова) Тугарин отвечает: «У тебя, государя, вотчины не во всех ордах, а богатырей твоих удалее нет и во всех землях». Вариант ответа в других списках несколько иной. Тугарин заявляет: «Все вести у тебя, государя, несть грознее во всех царьствех тебя, государя, а богатырей несть удалее во всех землях». Илья Муромец просит за Тугарина Змеевича, развеселившийся князь Владимир согласен его помиловать. Богатыри забирают Тугарина с собой, довозят его до рубежа и отпускают домой, снабдив добрым конем, сбруей ратной и заклиная, чтобы и ему, и другим врагам «на Русь не бывать век по веку». На этом конец: «А богатырем слава во веки веков. Аминь».{466}
В «Сказании» много персонажей: князь Владимир, семеро русских богатырей, Никита Карачевец, царь Константин, Идол и Тугарин, мать Тугарина, царица Елена, безымянные 40 цареградских богатырей и 11 калик. Князь Владимир у создателя (или создателей) произведения особых симпатий не вызывает — его отношение к богатырям потребительское, а поведение эгоистично. Из семи русских богатырей действуют лишь четверо — Илья, Залешанин, Алеша и Добрыня (последний менее активен). Остальные трое никак себя не проявляют и приписаны скорее для количества. Исследователи долгое время не могли решить, что такое это «Сказание» — запись былины или литературная повесть на основе былинных сюжетов и мотивов (прежде всего, былины о борьбе Ильи с Идолищем)? В результате последняя точка зрения возобладала. Также дискуссия шла о времени составления повести. Скорее всего, это 1620–1630-е годы.{467}
Упоминание Ильи Муромца в «Сказании» является, пожалуй, самым ранним зафиксированным письменно упоминанием этого былинного героя на территории Московского государства. И то, что еще в конце XVI века прозвище былинного богатыря встречается в формах «Муравленин» и «Моровлин», а вскоре после Смутного времени переходит в форму «Муромец», а сам он становится весьма популярным, скорее всего, свидетельствует о влиянии на имя нашего героя «нашумевшего» в начале XVII века имени казачьего царевича Илейки Муромца. Судя по текстам песен, записанным в 1619–1620 годах для англичанина Ричарда Джемса, посетившего Россию, Смута действительно дала значительный толчок возникновению песенного фольклора, в котором отразились недавние бурные события русской жизни. В «Сказании» нашли свое отражение тенденции, заложенные в XVI веке и получившие в XVII веке дальнейшее развитие. Это, например, «понижение» образа Алеши Поповича, который, судя по Никоновской летописи, еще в первой половине XVI века был самым настоящим героем, а затем постепенно начинает скатываться к образу легкомысленного и нахального бабьего обидчика. Такое же «падение» переживает образ Владимира-князя, все чаще превращаясь из обожаемого богатырями государя в мстительного, самолюбивого и жестокого тирана. В «Сказании» эта тенденция также намечена. С другой стороны, начинается бурный всплеск интереса к фигуре Ильи, который постепенно поднимается до уровня главного героя русского эпоса. К началу XVII века большая часть известных нам былинных сюжетов о нем уже существует. Смута подталкивает русское общество к своего рода прагматизму. Историческая песня начинает успешно конкурировать с былиной, и если продуктивный период былин подходит к концу, то у исторической песни он только начинается. Исходя из этого, возникает желание привязать былинного героя к конкретному лицу со сходным именем. Постепенно к имени Ильи прилипает приставка «старый казак» (в «Сказании» 1630-х годов ее еще не было) и нарастает его оппозиционность власти киевского князя, проявляющаяся в совершенно диких поступках, вроде сшибания стрелами церковных маковок и мыслей об убийстве князя Владимира. Но все-таки Илейка Муромец дает образу Ильи немного в сравнении с тем, что в нем уже было. Так же и имя Маринки (влияние Марины Мнишек) немногое меняет в былинном образе коварной губительницы мужчин, а былинный Ермак, получив имя от завоевателя Сибири, мало на него походит. В случае с Ильей Муромцем перед нами пример той самой «специфической встречи эпической традиции с народными представлениями об историческом лице». Здесь «эпический образ существует до встречи с исторической личностью, будучи художественным обобщением определенного типа. Историческая личность дает этому образу имя и, как правило, минимум реальных „биографических“ данных».{468} По существу, «историческое имя здесь вторично, хотя, вероятно, и не случайно».{469} Поражает, какой яркой фигурой был Илейка Муромец и как мало от него попало в былины про Илью Муромца. Этот пример в известной степени еще раз доказывает, что не стоит выводить сюжет былины из какого-то одного исторического события, как это предпочитали делать сторонники «исторической школы». С другой стороны, перед нами и пример того, как происходит обогащение фольклора, то самое «наслоение» новых черт на уже имеющийся былинный образ.