В качестве примера нарком приводит былину «Про старого казака про Илью Муромца и Соловья разбойника» в записи, сделанной Н. С. Шейниным в 1904 году от крестьянина деревни Ченежи Коловской волости Пудожского уезда Олонецкой губернии А. Ф. Пантелеева. В ней соединены сразу несколько сюжетов, в том числе и о ссоре Ильи с князем Владимиром. В передаче Пантелеева конфликтность доведена до крайности — в настрое крестьянина явно чувствуется гроза надвигающейся революции. После того как неузнанному Илье не дали достойного места за княжеским столом и богатырь заявил князю, что тот ест-кушает с «воронами», а Илью сажает с «воронятами», князь приказывает вывести богатыря на двор и отрубить буйну голову. Однако бросившиеся исполнять приказание Владимира богатыри (сначала трое, потом шестеро и, наконец, двенадцать) сами поплатились — всех их поочередно Илья, махнув правой рукой, убил. Далее происходят знаменитый отстрел из лука позолоченных маковок и пир с голями кабацкими. Владимир, поняв свою ошибку и не желая ссориться с богатырем, которому смерть на бою не писана, посылает за Ильей Добрыню, и он-то и уговаривает Илью вернуться на княжеский пир. Илья соглашается лишь при условии, что Владимир опубликует
Наконец Илья водружается за княжеским столом «на место на верхнее, а на самое середнее». Справедливость в понимании олончанина Пантелеева восторжествовала.
Но политик и драматург Луначарский видит в былине не только борьбу Ильи за полагающиеся ему почести. Нет, тут «еще выясняется его глубинная близость с голью кабацкой, под которой надо разуметь… не столько горьковские типы, не столько инстинктивное анархическое босячество, сколько просто тяготевшую к смердам челядь, к которой влечет Илью и которую он хочет повеселить за княжеский счет. Но особенно трагично, особенно эффектно то, что Илья буйну руку свою подымает не только на монарха, но и на церковь», ведь в былине подразумевается «обстреливание христовых церквей» — пропивает-то Илья «не царевы маковки, а церковные маковки». В общем, Илья Муромец — революционер. А учитывая, что Владимир, норовящий засадить богатыря в глубокий погреб, закрыть досками железными и засыпать желтым песком, обычно представлен в былинах «рыхлым и безвольным человеком, на которого влияют всякие наушники, заставляющие его самым несправедливым образом относиться к лучшим своим защитникам», к тому же человеком, живущим с княгиней Евпраксией, которая, суть, «похотливая изменница, готовая отдаться самому злому врагу своей страны» (тут у наркома намек на сплетни о нравах времен последнего царствования), — в общем, учитывая все это, станет понятно, что былины эти имеют «ультрадемократический, можно сказать, революционный характер». И теперь, после 1917 года, наконец, развернется вся мощь русского крестьянского народа. «Илья Муромец расправляет свои могутные плечи. Илья Муромец опять становится во главе голи. Он уже ее не в кабаки ведет, не пропивать царские церковные маковки, а ведет ее по широкой стезе свободы. По старому стоит он на богатырской заставе защищать Русь, но уже не потому защищает он ее, что она крещеная, и не в басурманах, и не в иноверах видит он наступающего врага, — он стоит защищать Русь, воспрянувшей рабочей и крестьянской голи, от идолища поганого — капиталистического империализма».{471} Да, Луначарский был, как теперь говорят, «в теме», он верно оценил возможные перспективы использования образа «крестьянина» Ильи Муромца, в частности, и всех былин, в целом, на идеологическом фронте. Недаром Анатолий Васильевич нищенку Махоню Кривополенову в автомобиле катал, пайки ей пробивал и терпеливо под дверью ожидал, пока она ему варежки довяжет.