Так описано произошедшее в сборнике Кирши Данилова.{61} Вообще, сказители любили посмаковать те негативные последствия, которые имел соловьиный свист-рык-шип. В варианте, записанном в селе Павлове Нижегородской губернии и дошедшем до нас в составе сборника П. В. Киреевского, Киеву нанесены большие убытки:
Князь с княгиней выжили только потому, что Илья проявил о них заботу и на всякий случай заранее предложил князю («Не во гнев бы тебе, батюшка, показалося») схоронить его «под пазушку», а княгиню «закрыть под другою». Трофим Рябинин сгустил краски еще больше:
(Здесь Владимир-князь пока еще холостяк.)
Выпустив государя с супругой «из-под пазушок», Илья тут же (в варианте из сборника Киреевского) взял коварного «Соловейку за вершиночку, вывел его за княженецкой двор, кинул его выше дерева стоячего, чуть пониже оболока ходячего», так что, долетев до «сырой земли», «расшиб Соловейко свое все тут косточки». В варианте, записанном в 1928 году в деревне Семеново на реке Шале Пудожского района от 58-летнего Павла Миронова комиссией фольклористов, возглавляемой Б. М. Соколовым, Илья хватает Соловья «за резвы ноги»:
От Соловья, таким образом, не остается ничего. Эти шокирующие описания полного уничтожения трупа или его рассеивания на отдельные косточки достаточно любопытны. В них отразилось народное представление о том, что смерть физическая еще не означает полного исчезновения. Отлетевшая душа может вернуться в свое прежнее вместилище, и тогда тело оживет. Представление об этой где-то пребывающей «внешней» душе отразилось в известной сказке о Кощее Бессмертном, у которого «смерть» в игле, игла в яйце, яйцо в утке и т. д. Вот чтобы не произошло нежелательного оживления, вместилище (тело) необходимо уничтожить — в данном случае разнести на мелкие кусочки и сжечь где-нибудь подальше.{65}
Рябининский вариант освобождает киевлян даже от лицезрения сцены гибели разбойника. У Трофима Григорьевича Илья «скорошенько» уселся на доброго коня, вывез Соловья во чисто поле, где и срубил ему «буйну голову», приговорив, что полно-де Соловью «свистать и крычать», «полно-тко слезить да отцей-матерей», «полно-тко вдовить да жен молодыих» и «спущать-то сиротать да малых детушок». Так или иначе, разделавшись с разбойником, Илья вернулся в княжескую палату, «к обеду княженецкому», за «столы окольния», «за скатерти за браныя», «за кушанья розноличныя». Началась служба Ильи Муромца у князя Владимира.
Само собой разумеется, служба эта проходит вдали от Киева: все-таки богатырь — не боярин кособрюхий, отирающийся при дворе. Значит, место Ильи — на заставе богатырской. Где находится та застава, в былинах сообщается довольно неопределенно: где-то «под Киевом», «на степях на Цицарских». Илья занимает здесь место атамана, податаманьем при Муромце состоит Добрыня Никитич млад, а есаулом — Алеша Попович; оба — герои самостоятельных былинных сюжетов, не связанных с циклом былин об Илье Муромце. Живут на заставе и другие, более ничем не проявившие себя богатыри — какие-нибудь Гришка Боярский сын и Васька Долгополый; список может быть и более представительным.
Добрыня промышляет охотой молодецкой, стреляет гусей, лебедей. Возвращаясь из чиста поля на заставу, он видит «исколоть великую» — в «пол-печи». Ясно — это из «земли из Жидовския проехал Жидовин могуч богатырь».{66} Собравшиеся на совет богатыри думают, кому ехать преследовать нарушителя. Сначала решают послать Ваську Долгополого, но «большой богатырь Илья Муромец, свет атаман сын Иванович» отводит его кандидатуру. И действительно: