Илья Муромец

Разделавшись с сыном, Илья отправляется на поиски Добрыни Никитича. У того дела совсем нехороши. Добрыня наехал на «бел шатер полотняный», из него вышла какая-то баба Горынинка, судя по всему поляница, то есть богатырша. Добрыня попытался «напуститься» на нее, «учинилась бой-драка великая» — сначала палицами, потом уже и рукопашным боем. Тут-то и поспевает Илья Муромец. Добрыня измотан поединком — «едва душа ево в теле полуднует». Так что появление Ильи как нельзя вовремя.

В 1899 году (то есть спустя примерно полтора столетия после появления сборника Кирши, текст из которого мы сейчас пересказываем) А. В. Марков записал за тысячи верст от Нижнего Тагила, на Зимнем берегу Белого моря в деревне Нижняя Золотица от Гаврилы Крюкова былину, названную им «Камское побоище», представляющую собой довольно сложное нагромождение из нескольких былинных сюжетов, среди которых был и рассказ о поединке Добрыни с некой бабой Латынь-горкой. В варианте Крюкова баба, к моменту появления Ильи, уже победила и подвергает Добрыню унизительной процедуре:

А как села баба Латынь-горка на белы груди,
А хочет спороть да Добрыни все белы груди,
Досмотреть Добрынина да ретива серця.
Она едет своей жопой по белу лицю,
Она едет да приговариват:
«А целуй-ко-се мою жопу белую!»^{79}

Илья Муромец спихнул Латынь-горку с товарища, и теперь уже Добрыня уселся на ее «белы груди».

У Кирши Данилова Добрыня еще не проиграл, и подоспевший старший товарищ лишь дает ему полезный совет:

Гой еси, мой названый брат,
Молоды Добрынюшка Никитич млад!
Не умеешь ты, Добрыня, с бабой дратися,
А бей ты бабу, блядь, по щеке,
Пинай растуку мать под гузно,
А женский пол от тово пухол!^{80}

Метод Ильи срабатывает — баба Горынинка «покорилася», заметив, правда:

Не ты меня побил, Добрыня Никитич млад,
Побил меня стары казак Илья Муромец
Единым словом.

Добрыня все-таки усаживается Горынинке «на белы груди» и собирается эти самые груди «вспороть» «чингалищем булатным». Баба молит Илью Муромца (заметим, не Добрыню!) о пощаде, сулит запрятанное в земле злато и серебро. Илья останавливает Добрыню —

И повела их баба Горынинка
Ко своему погребцу глубокому,
Где лежит залота казна,
И довела Илью с Добрынею,
И стали они у погреба глубокова.
Оне сами тута, богатыри, дивуются,
Что много злата и серебра,
И цветнова платья все русскова.
Огленулся Илья Муромец Иванович
Во те во раздолья широкия
Молоды Добрынюшка Никитич млад
Втапоры бабе голову срубил.

В контексте варианта Кирши расправа Добрыни с Горынинкой кажется неким эксцессом. В варианте Крюкова, где Добрыню подвергают страшному унижению, можно было бы ожидать чего-нибудь подобного, но тут история заканчивается совсем неожиданно. Уже сидящего на Латынь-горке Добрыню Илья поучает, что бабу надо хватать за «пельки» (груди) и «пинать под гузно», но расстроенный младший товарищ как бы забывает о полянице:

Тут-то Добрыня стал со сырой земли,
А садилсэ Добрыня на добра коня,
Отьезжал-то Добрыня во чисто поле;
С того-то со стыду да со великого
А выткал он востро копье да во сыру землю,
Ишшо падал Добрыня на копье ретивым сердьчем;
Тут-то Добрынюшки и смерть пришла.^{81}

Ни о какой золотой казне речи нет, судьба Латынь-горки остается неизвестной, а финал напоминает былину о женитьбе богатыря Дуная. Марков записал тогда же в соседней деревне Верхняя Золотица от Федора Пономарева другой вариант былины. Здесь самоубийство Добрыни объясняется тем, что Илья пригрозил Добрыне, будто расскажет в Киеве, «как ездила баба по белу лицю, / По белу-ту лицю ездила своим гузьнишшом». Но узнав о произошедшей трагедии, Илья искренне раскаивается:

Ишше тогды восплакал Илья-то Муромец:
«Уж ты вой еси, брателко да крестовыя!
Не сказал бы про тебя я да в городи Киеви».
Да как здялал де колоду белодубову,
Ай зарыл-то де Добрынюшку во сыру землю;
Сам поехал де Илеюшка в красён Киев-град.^{82}