Удовольствие аудитория сказителя получала вовсе не от выискивания параллелей между летописными и былинными Добрынями и Поповичами. То, что им предлагалось отведать, мало напоминает слоеный пирог. Это скорее борщ, в котором чего только не намешано. При желании, если покопаться в тарелке, можно заметить что-то похожее на тот или иной ингредиент, но в нем уже нет тех качеств, которыми обладал продукт перед тем, как его бросили в воду. И, самое главное, тот, кто такое блюдо сварил и предложил отведать, сделал это не для того, чтобы в нем копались, а для того, чтобы его ели и наслаждались результатом, не пытаясь почувствовать вкус использованных при приготовлении отдельных продуктов. Возможно, эта ассоциация не вполне удачна — представляя себе картину постепенного нарастания слоев на изначальных былинных текстах (нарисованную еще В. Ф. Миллером), сторонники «исторической школы» мыслили категориями геологии, а не кухни.{184} Но на знакомое со школьных времен изображение аккуратных слоев земной коры в разрезе содержание былин также мало похоже. Как писал В. Я. Пропп, «эпос подобен таким слоям земли, в которых имеются отложения различных геологических эпох».{185}
Что же касается веры крестьян в достоверность содержания былин, то эта вера вовсе не свидетельствует в пользу того, что «так оно и было на самом деле». Сказители и их слушатели верили «в историчность эпического мира в целом, со всеми его персонажами, типовыми ситуациями, отношениями, с происходившей в нем борьбой различных сил, с господствующей в нем фантастикой, чудесной или бытовой и психологической недостоверностью. Думать, что сказители верили в этот мир, поскольку он художественно обобщал действительные факты, т. е. поскольку он возводим к летописной истории и этой последней может быть объяснен, у нас нет решительно никаких оснований. Сами сказители не думали, что за этим эпическим миром стоит какая-то иная, „настоящая“ история; для них существовала и была реальностью именно эта эпическая история, необыкновенность и неправдоподобность которой снималась в их сознании удаленностью от их времени и их опыта».{186} Во времена Рыбникова и Гильфердинга, и даже позже, некоторые крестьяне верили в существование чудесной страны Беловодье и в то, что где-то живут люди с песьими головами, и в то, что люди в белых халатах, являющиеся в деревни с момента начала эпидемии холеры, сами эту холеру и «пущают». Их устойчивая вера во всё это никак не доказывает, что картина мира именно такова!
При этом крестьяне прекрасно осознавали, что былинный мир, в котором Добрыня побеждает Змея, а Садко путешествует по подводному царству, по меньшей мере, необычен. Сами собиратели своим вниманием к былинам заставляли крестьян задумываться: «Если этим ученым господам так интересны наши старины, то во всем этом что-то есть…» И, таким образом уверившись, сказители демонстрировали свою убежденность фольклористам, а те с еще большим интересом слушали про былинную древность. К. В. Чистов вспоминал, какое сильное впечатление произвела книга былин с картинками на старика-сказителя Ивана Фофанова. Дело было даже «не в возможности увидеть изображение самих богатырей. Важнее было другое: если это напечатано и изображено на бумаге, значит, бесспорная правда. Бумага существует, чтобы изображать то, что было на самом деле. Это документ. Да и откуда художник нарисовал бы Илью или Добрыню, если бы не видел их? Возможность вымысла совершенно им не допускалась… Человек неграмотный, Иван Терентьевич был преисполнен глубочайшего уважения к печатному слову. Он был непоколебимо уверен в том, что печатать пустяки не станут».{187} Примерно так же отреагировала сказительница М. Д. Кривополенова на картину В. М. Васнецова «Богатыри».