Сходство жития с былиной об Идолище безусловное — и в описании идола и Идолища, и в бессилии перед ними, и во встрече героя со странником (каликой), и в походе в Царьград, и в том, что клюку (трость) для сокрушения идола-Идолища герой получает от Ивана (в былине — Иванища, в житии — Иоанна Богослова), и, наконец, в сокрушении неприятеля этой самой клюкой.{223} Общий итог получился у Б. М. Соколова следующий: былины об Идолище были первоначально приурочены «не к Илье, а Алеше Поповичу, или, что то же, знаменитому ростовскому богатырю XIII века Александру Поповичу. Это приурочение к нему сказания о борьбе с Идолом-Идолищем поганым, мы думаем, произошло еще на местной ростовской почве, прежде чем ему уйти из ростовской области и слиться с обширной рекой русской эпической поэзии».{224} Впоследствии этот сюжет был прикреплен к Илье Муромцу. Итак, Идолище, как и Жидовин, никакого отношения к Киевской Руси не имеет. Они оба — результат творческого переосмысления народом трудов средневековых книжников уже в московский период русской истории, не ранее XVI века.
К московскому же периоду следует отнести и былины об отражении нашествия царя Калина и прочих татарских царей. Можно сколь угодно долго «скрести» былинных татар, силясь под «верхними слоями» обнаружить печенегов или половцев, сколь угодно долго вчитываться в описание помахивания татарином, которое производит Илья Муромец, и стараться увидеть в нем отражение сражения на реке Калке или Куликовской битвы — главным в сюжете все равно останется вложенная в него идея неизменной победы русских над кочевниками. Для возникновения этого настроения уверенности в себе необходимо, чтобы русские не только вышли на Куликово поле, но уже выстояли на Угре и, возможно, осилили Казань.
Былина о встрече Ильи Муромца со Святогором относится к категории «редких», она известна «лишь в немногих вариантах из северных районов».{225} Из этого факта можно сделать два взаимоисключающих вывода: былина эта редкая потому, что она очень древняя и плохо сохранилась, или, наоборот, она редкая потому, что появилась поздно. Древность образа Святогора определяется исследователями как бы на основе эмоций: перед нами великан непонятный, «богатырь-стихия», как определял его К. С. Аксаков; таких больше в былинах нет, а Илья и его товарищи — люди обычных размеров; силу свою Илья получает от Святогора, значит, Святогор, которого земля не носит, — это какой-то древний образ (из «доклассового общества», по определению советского времени). Поэтому былины о нем, может быть, вообще «древнейшие». Правда, С. К. Шамбинаго пытался доказать, что нестандартность образа Святогора объясняется тем, что это персонаж заимствованный из финских преданий о Калевипоэге и переработанный в XV–XVI веках скоморохами.{226} Однако это предположение не прижилось в фольклористике. Писали и о том, что в былинах о Святогоре много сказочных и иных литературных примесей. Например, история о неверной жене, которую наивный муж носит при себе в сундуке, относится к сказочным сюжетам, известным многим народам, — есть он даже в сказках из «Тысячи и одной ночи». Сначала сюжет получил распространение на Востоке, в Европу он проникает в XIII веке.{227} Сюжет о примеривании гроба также принадлежит к фольклору многих народов — как тут не вспомнить рассказ Плутарха об Осирисе или еврейское (а также мусульманское) апокрифическое сказание об Аароне и Моисее (Аарону гроб и приходится впору). Подобные сопоставления можно продолжать.{228} В. Г. Смолицкий, разобрав былины о Святогоре и «очистив» их от всего сказочного, пришел к выводу, что с именем Святогора связано всего два произведения — «Встреча Ильи Муромца со Святогором» и «Святогор и тяга земная». Последний сюжет нас сейчас не интересует. Что же касается первого — обращает на себя внимание то, что «эпизод встречи Ильи Муромца со Святогором дается через восприятие Ильи». Мы не знаем никаких сюжетов былин, в которых бы говорилось о каких-нибудь еще подвигах Святогора, кроме двух вышеуказанных (обе заканчиваются для Святогора плачевно). Зато об Илье мы знаем много. И вот что важно: в сцене знакомства Илья Муромец выступает «как некая известная сила, которой противостоит неизвестное доселе ни нам, ни Илье Муромцу, ни былевому эпосу вообще. Причем, как всегда в таких случаях, неизвестная величина сравнивается, сопоставляется с известной. И такой известной силой оказывается Илья Муромец. Он ударяет Святогора палицей, но тот даже не поворачивается. Представим на минуту, что мощь Ильи Муромца для нас также не известна, как и сила Святогора. Тогда весь эпизод о встрече богатырей теряет свой смысл. Реакция Святогора на удар Ильи явится впечатляющей только в том случае, если нам известна сила Ильи Муромца. А известна она может быть лишь по другим былинам, предшествовавшим былине о встрече со Святогором. Следовательно, для возникновения этой былины необходимо существование былин об Илье, рисующих его силу и могущество. Таким образом, „старший“ богатырь Святогор на самом деле оказывается „младшим“, который мог появиться только после того, как утвердилась слава могучего богатыря Ильи Муромца».{229} Следовательно, речь может идти опять-таки о московском периоде.