Надо отметить, что мотив гибели Ильи (или даже всех богатырей) целиком входит в «круг религиозных сказаний об участии небесного воинства в битвах людей». Да и окаменение «находит себе религиозно-легендарные аналогии».{325} Однако во всех вариантах истории «окаменения» Ильи ощущается влияние сказки, поскольку именно «завершенность сказок» — «одно из характерных проявлений переключения былинных сюжетов в жанровую систему сказки, так как героические былины даже в контаминированном, сводном виде не дают такого завершенного повествования, сказка же всегда стремится досказать историю героя до конца».{326} Все это, в свою очередь, выдает в мотиве кончины Ильи позднее происхождение.{327}
Вторым результатом распространения информации о нетленных мощах Ильи и его святости стало частое отождествление нашего богатыря, которому обыкновенная смерть на роду не писана, с Ильей-пророком — он, как знали в народе, не умер обычной смертью, а был взят на небо живым. Факт канонизации Ильи приводил к смешению двух святых — церкви, возводимые в честь Ильи-пророка, в народном сознании часто связывались с Ильей Муромцем. Так, например, произошло на «родине» богатыря, в Карачарове, где часовня Ильи-пророка служит обозначением места богатырского скока коня Ильи Муромца. Смешение двух персонажей особенно заметно в прозаическом фольклоре. Например, П. Астров в XIX веке обнаружил в Малороссии сказание, в котором Илья богатырь и пророк объединены под именем Илья Великий. По повелению Бога Михаил Архангел и Илья Великий ведут борьбу с чертями. Илья Великий был прежде человеком. В детстве у него отсохли руки и ноги, в отсутствие родителей он почувствовал в себе силу — благодаря выпитой по приказанию явившихся ангелов чашки вина — и встал на ноги. Затем он отправился искать поединщиков, встретил Соловья-разбойника и убил его. Дети Соловья хотели убить Илью, но Бог его спас и взял на небо.{328}
Известно, что сказки об Илье Муромце существовали у финнов, латышей, чувашей, якутов, к которым они перешли от русских. А. Н. Веселовский привел ряд сказаний об Илье Муромце, распространенных среди финнов. В одном из них говорится, что пророк Илья (Elyas) девять лет был сиднем и «молитвы о нем благочестивых родителей были напрасны». Илья был исцелен голосом, прозвучавшим из-за двери их дома. За дверью никого не оказалось (в другом варианте за ней стоял Христос), и потрясенный отец Ильи объявил сыну, что тот «божеского рода». В чувашской сказке об Илье-сидне он назван «богом». Он уехал на небо и теперь гоняет и бьет «шайтана».{329} В московской губернии в середине XIX века крестьяне объясняли громовые раскаты поездкою Ильи Муромца на шести жеребцах по небу.{330} В. Ф. Миллер собрал более двадцати сказок (русских и инородческих), в которых наблюдается смешение двух героев.{331} Но и в былинах ощущается влияние народных легенд об Илье-пророке — чего только стоит присутствующий в сюжете о столкновении Ильи со станичниками-разбойниками мотив о дубе, который Илья разбивает на мелкие куски своей стрелой!
Считается, что после Крещения Руси в народных поверьях на Илью-пророка перешли черты бога-громовника Перуна. Произошедшее в свою очередь смешение Ильи Муромца с Ильей-пророком привело к тому, что в XIX веке среди исследователей, принадлежавших к так называемой «мифологической школе», возникла уверенность, что Илья Муромец — это и есть Перун! Мир былин сразу окрасился новыми, мифологическими красками. Пиво, которое по совету калик пьет Илья-Перун, — и не пиво вовсе, а «старинная метафора дождя». И вовсе не сиднем он сидит, а скован зимней стужей, «пока не напьется живой воды, т. е. пока весенняя теплота не разобьет ледяных оков и не претворит снежные тучи в дождевые». И Соловей — вовсе не разбойник, а олицетворение «демона бурной, грозовой тучи», который шумит, как буря.{332} И не просто шумит, а «застилает дорогу» к Красному Солнышку — князю Владимиру, к которому стремится Илья-Перун.{333} А Соловей-разбойник, сидящий на деревьях, — это вообще, может быть, «какой-нибудь Дидилад, божество бортников-древолазов».{334} Или вот другой образ. Калики — это, конечно, «дожденосные ветры, отпаивающие громоносца и молниеносца» Илью-Перуна (а заодно и скандинавского Тора). А борется громоносец-молниеносец с великанами-тучами; отсюда понятно, что Горынинка (мать Сокольника) — это туча, а Сокольник — тоже молниеносец, но младший, или просто молния. Поэтому-то богатыри и съехались, «как гора с горой и туча с тучей». А Святогор — это исполинская туча-гора.{335} В общем, все былинные персонажи — это какие-нибудь «остатки мифических выражений» (определение «мифолога» О. Ф. Миллера).