- Может ты и прав, Соловей-разбойник, - поникшим голосом молвил богатырь, - ведь не спроста перед смертью Василий хотел подружиться с твоим отцом. Но мне уже всё равно, я ухожу из этого мира к господу-Богу и не увижу того, что ты хочешь сотворить с нашей землёй
- Что ж, Семён, благодарю тебя за хорошую беседу, - через силу улыбнулся Соловей, - давно я уже так откровенно ни с кем не говорил. Не переживай, я дарую тебе избавление.
Тут же один из разбойников подошёл к своему вождю и передал ему тяжёлый двуручный меч. Соловей убрал посох подмышкой, взял меч, размахнулся и срубил богатырю голову. В этом было его милосердие - облегчить муки своей жертвы. Полюд лежал, ни жив, ни мёртв, боялся пошевелиться. Он даже пожалел, что не погиб раньше, в бою, теперь смерть казалась ему в сотни раз страшнее. А меж тем солнце склонилось к закату, и только свет костров не позволял лесу полностью погрузиться во тьму. Тьма теперь защищала Полюда, она скрывала его, и он позволил себе даже выползти из-под тела мёртвого Хельги. Вокруг сновали какие-то твари, ломая ветки. Невозможно было понять, люди это, звери или упыри. Полюд старался лежать как можно тише, но долго так продолжаться не могло, нужно было действовать. Муромец решил проверить, как работает его левая рука. С большим трудом удавалось ей пошевелить, плечо распухло и всё ещё страшно болело. Полюд почувствовал на себе чьё-то тёплое дыхание и похолодел от страха. Какое-то существо фыркало ему прямо в лицо. Не сразу пришло понимание, что это конь. Всадника на нём не было, и, похоже, она свободно гуляла по лесу. Полюд не знал, радоваться ему или бояться. Лошадь могла его выдать. Но в конце концов, муромец стал приманивать к себе животное, погладил его по гриве, что-то нашептал на ухо. У него был лишь один шанс, если с первого раза он не сможет взобраться на скакуна, то выдаст себя и непременно погубит. Полюд изо всех сил напряг больную левую руку и вцепился ей в вожжи. Правую руку положил на спину лошади. В тот миг Полюд призвал на помощь всех богов, задержал дыхание и прыгнул. Он достиг цели, он был на коне. В лагере разбойников поднялась какая-то суета. Полюд потянул за вожжи и прокричал:
- Ха!
Повинуясь знакомой команде, конь тут же рванул вперёд. Полюд подгонял его и мчался без оглядки через тёмную чащу леса. Казалось, сама смерть бежала по его следам, а до Борского и Мурома было ещё очень далеко.
Глава 9.
Выборы.
Всего несколько дней прошло с того дня, как князь Глеб со свитой направился в Муром для наведения там порядка, а весь город был уже встревожен страшной вестью. Святогор уселся на коня и один спешно отправился в Борский. Здесь несколько дней он провёл возле постели раненного Полюда, расспрашивая его о случившемся. Любовь Хельги спасла этого юношу, из всего отряда он был единственный выживший. Ему крупно повезло, рана в груди была совсем рядом с сердцем, ещё немного, и Полюд погиб бы от собственного копья. Так же он отделался переломом диафрагмы и царапиной на голове от удара, не проломившего даже череп. Теперь Полюд был одержим только одним желанием - отомстить, будто это бы вернуло к жизни любящего его скандинава и павших в бою друзей. В Муроме тогда ещё не знали о страшной трагедии и не начали скорбеть, однако кое-какие слухи о том, что из всего ополчения почему-то вернулся только один человек, уже дошли. Князь Глеб воспользовался поднявшейся тревогой, чтобы помирить меж собой Ратшу и братьев покойного Юртая.
- Страшные времена близятся, - говорил князь, - мы должны держаться вместе, чтобы одолеть врага. Горясер, Идман, Ратша, пожмите друг другу руки.
Горясер вдруг почти искренне улыбнулся, сделал шаг вперёд и протянул руку тысяцкому. Но Ратша стоял, не шелохнувшись, будто ничего и не слышал.
- Ратша! - укоризненно говорил Глеб.
- Это не по закону, - отвечал ему тот, - я - тысяцкий, а они подняли на меня восстание. В моём лице они оскорбили не только меня, но и весь Муром. И они должны заплатить за это.
- А я князь этой земли. Я выше тебя по должности, и я приказываю тебе помириться с ними.
Ратша скривил лицо, но пожал руку Горясеру. Затем под радостные вопли и свист горожан пожал руку и Идману. Младший брат ещё не научился так претворяться и пожал руку тысяцкому без удовольствия и улыбок. Ратшу, однако, за его поступок ожидала хорошая награда - Илья крепко обнял его, с лица его не сходила улыбка. И воистину нет большей радости, чем быть причиной счастья своего любимого. А затем приехал Святогор, и радость муромцев от примирения двух влиятельных горожан сменилась великой скорбью. Плакали женщины, плакали и дети, плакали даже мужчины, и все жалели Полюда и поддерживал его справедливую жажду мести. Когда он, ещё бледный, но уже идущий на поправку, прибыл в Муром, все желали оказать ему какую-нибудь услугу, как-нибудь помочь, поддержать. Больше всего все жалели о том, что не могли сжечь тел своих близких, проводить их в последний путь. Илья лил слёзы о том, что эти люди умерли не крещёнными, поскольку он считал их лучшими людьми и самым достойными царствия Божьего. И карачаровец молился Богу о том, чтобы тот взял этих прекрасных людей к себе, как заботливый пастух достаёт из болота заблудших овец. Отец Феодосий напротив воспользовался ситуацией, чтобы начать призывать всех креститься. Своими словами он усиливал боль людей, когда говорил, что их погибшие близкие попадут в ад, потому как не были крещёными. Священник разошёлся до того, что унимать его пришлось князю Глебу. С большим трудом он уговорил владыку замолчать, пока народ не выгнал их из Мурома. Но рана в душе муромцев уже была посыпана солью, и теперь за облегчением они пошли к Илье. Он же всем обещал спасение и называл павших чуть ли не святыми, и дал людям такое утешение, что отец Феодосий однажды прямо во время службы в молельном доме стал поносить юного карачаровца.
- Не слушайте ересь этого юного смутьяна, - говорил он, - ибо слова его противны Богу. Не имея духовного сана, не имя опыта службы Богу, он взялся проповедовать. Но своей проповедью он отворачивает людей от Христа. И если он не прекратит это занятие, то навсегда будет отлучён от христианской церкви.
Полномочий для отлучения у отца Феодосия, конечно, не было, но слова его поразили Илью прямо в сердце. Он не смог больше здесь находиться и вышел прочь. С трудом он сдерживался, чтобы не заплакать раньше времени. Он не хотел расстраивать и без того скорбящих людей своей печалью. Лишь когда Илья остался один, он дал волю слезам. Он чувствовал, что с ним поступают несправедливо, что он не сделал никому ничего плохого, наоборот, всем сердцем хочет помочь, но навлёк на себе такое негодование, какое не навлекается и на страшных душегубов и насильников. А в другой миг Илья напротив говорил себе так:
- Так тебе и надо, всё правильно. Как ещё они должны поступать с такой тварью?Ты всё это заслужил, всё верно, всё так и должно быть. Чего же ты расстраиваешься?
Но затем снова появилась печаль, уже не за себя, а за людей, за погибших в бою, за то, насколько неправ отец Феодосий, и как он может далеко увести людей от настоящей веры и настоящей любви. И ничего нельзя ему противопоставить, никак нельзя было его переубедить. У священника было больше прав и больше власти, и Илья ошибался бы, даже если тысячу раз был бы прав. Но в конце концов юный карачаровец сжал кулаки, вышел из-за дерева, за которым прятался, и направился обратно в город. Теперь он шёл прямо к Святогору. Богатыря Илья нашёл не сразу, но когда они, наконец, остались одни в саду, произнёс:
- Я хочу сражаться против Соловья-разбойника.
- Все хотят этого, - отвечал Руслан, - но лучше ты оставь эту затею. Никто воевать с Соловьём у нас не пойдёт. Князь не велит, и Ратша. Этот изверг сажает людей на кол, он всех наших перебьёт, как скот.
- Перебьёт, если мы за них не заступимся. Или мне придётся уехать. Если Соловей придёт в село Карачарово, я хочу быть рядом со своими близкими.