После этих слов калики испили воды и покинули двор, а Илья вне себя от счастья побежал на своих ногах в поле, к своей семье. И весь хутор видел тогда случившееся с ним чудо. С тех пор с Ильёй произошло много других чудес. Он заметил, что раны его заживают быстрее, чем у других людей и почти не гноятся. Многие люди умирали от мелких порезов, от заражения крови, Илья всегда оставался жив-живёхонек. Слабые яды так же не могли его убить, хоть других людей и убивали. В какой-то момент богатырь сам себе стал казаться непобедимым, и единственное, что стояло между ним и властью - это христианская мораль. Но чем ближе он теперь подходил к Карачарову, тем сильнее у него начинали болеть ноги, он стал уставать сильнее, чем прежде. Илья не поддавался и всё ещё верил в свои силы, которые стремительно иссякали. В хуторе его встретили, как героя, отец и братья крепко обняли, мать расцеловала. Родители лишь немного постарели, а так здесь всё было по-прежнему, как будто Илья и не уезжал. Он легко влился в тихий сельский ритм, который сейчас лишь немного ускорился от того, что началась уборочная. Илья ходил с хуторянами, по утрам ходил на рыбалку, или сутки напролёт пас коров. Целые дни он проводил под открытым небом, лёжа где-нибудь в траве и гоняя по пастбищу скот. Несмотря на осеннее время, залезал с бреднем в реку и доставал оттуда немало рыбы, ездил с отцом рубить лес, чтобы обновить городские постройки. Скоро домашние заботы полностью поглотили Илью, и он уже и думать забыл о своих прежних приключениях. Он вернулся к истоку, туда, откуда начал, и всё остальное теперь казалось сновидением, как один из его ярких снов, которые радовали его во время тяжёлой болезни. И Илья бы невероятно рад любому труду, каждый раз он узнавал для себя что-то новое. Если прежде он мог только наблюдать за всем, то теперь мог быть полезен своей семье и пытался сполна отплатить ей за прежнюю заботу. С той же удалью, что прежде богатырь шёл в бой, теперь он рвался в поле убирать рожь или ячмень, а если не надо было идти в поле, искал себе какое-нибудь дело по дому и даже подгонял своего отца.
- Что-то батя, пол в свинарнике совсем прогнил, - говорил он, - надо бы обновить.
- Опять в лес хочешь ехать? - вопрошал старый Иван, - нешто и в дождливую погоду тебе дома не сидится?
- Сидится, не сидится, а скоро зима. Потом в лес уже не поедешь.
И так во всём Илья стремился навести порядок, следил за всем хозяйством. А меж тем вовсю шла жатва, и чуть ли не каждый день в хорошую погоду народ с серпами выходил в поле. Ходил и Илья. Уже многое было убрано, теперь пришёл черёд убирать коноплю. В первый день Илья почувствовал, что как-то слишком сильно устал, спина болела больше, чем обычно. На второй день он встал с лавки, ноги его подкосились, стали как ватные и перестали слушаться. Его снова уложили на лавку. Хлопец ещё несколько раз пытался подняться, но каждый раз падал на пол и один раз даже ушиб голову, присадил себе большую шишку. С этого дня всем стало ясно, что болезнь вернулась. Илью снова перенесли не печь: в то самое место, где он провёл первые 23 года своей жизни. И теперь в самом расцвете сил он снова оказался здесь. В таком положении его и застали гости из города. То был Василий Касимеров с двумя товарищами. Славные богатыри, в кольчугах, подпоясанные. Их вождь лежал больной на печи, бледный, как мрамор и немощный. А ещё недавно он повелевал всей страной. Увидев его, друзья ужаснулись и на какое-то время потеряли дар речи. Илья, сделав над собой усилие, смог сесть, чтобы лучше видеть гостей.
- Вот так вот, братцы, судьба шутит надо мной, - молвил он, - то поднимает, а то снова роняет. А вы просто увидеть меня хотели, или по делу какому прибыли?
- По делу, - отвечал Василий, - Потамий Хромой - воевода нас к тебе послал. Мы письмо ему твоё передали, и он нас принял, как родных, поселил на Владимирской заставе. Потаня очень благодарен тебе за то, что ты одолел Соловья. Ведь Соловей много его товарищей погубил. А теперь воевода захотел тебя сам увидеть. Даже обижается, что ты к нему в гости не заехал, испугался, мол, что он может тебя сдать.
- Он должен меня понять, я видел падение лучших людей. Никому нельзя доверять. А теперь вот, сами видите, не могу из дому никуда выбраться. С печи-то без чужой помощи не могу слезть.
- Тут вот ещё какое дело, - продолжал Василий, - Святогор помер, старый уж был, а тут, как война началась, так совсем сдавать стал.
- Какая ещё война?
- А ты не знаешь? По всей муромской земле об этом говорят. Горясер, когда убил князя Глеба, повёз его тело в Киев, а младшего брата своего - Идмана, посадил в Рязани. Тот написал Полюду Одноглазому, хотел сделать его посадником до возвращения старшего брата. Горясер-то думал, что услугу оказал киевскому князю Святополку. А оказалось, наоборот. Святополк хотел смерти Бориса, но не хотел смерти Глеба, более того, Глеба он своей волей поставил князем в Ростове. А когда Горясер приехал к Киеву, Святополк к этому времени давно уже находился в Польше. Горясера встретили вышгородские бояре, и Путша с ними. Путша посмотрел на тело, да спросил у Горясера меч, которым был убит Глеб. Горясер дал ему этот меч, и этим мечом вышгородкий боярин его в живот и ударил. Порезали они всех муромцев, а тело Глеба тайно от всех увезли в Вышгород. К этому времени муромским посадником стал Полюд. Идман, не дожидаясь брата, сам занял княжеский стол. А Ратша с товарищами бежал в Борский. Там Святогор и скончался. Идман взял Борский в осаду, и тут пришли вести о смерти Горясера. Люди в Муроме взбунтовались, что, мол, обманули их, стали требовать Ратшу к себе в посадники. Идман снова ушёл в Рязань. А в Муроме Полюд помирился с народом и дал слово, что не пустит Идмана, пока тот не получит разрешение киевского князя, но и Ратшу в город не пустит, пока тот не сложит оружие. Так они и сидят: один в Борском, другой в Муроме, третий - в Рязани, и некому их примирить.
Илья тяжело вздохнул, делать нечего.
- Везите меня, братцы, - велел он, - вы только в седло меня посадите. Доберёмся до Владимирской заставы, а потом вместе с Потаней пойдём мирить муромцев.
Богатыри не знали, радоваться им или печалиться решению своего друга. С одной стороны, казалось, только он сейчас и может навести порядок, но с другой стороны, привезти прославленного и непобедимого богатыря на богатырскую заставы немощным значило опозорить его славу. Но Илья был полон решимость, и его посадили в седло, дали даже копьё и палицу. И как только богатырь снова взял в руки оружие, он почувствовал облегчение. А через несколько дней пути впервые сам, без посторонней помощи смог слезть с коня и встать, хоть ещё и не крепко, на ноги. Сила возвращалась к нему, сила воина, скреплённая клятвой каликам перехожим. До Владимирской заставы Илья добрался уже совершенно здоровым, и все снова дивились его чудесному исцелению.
- Вот бы и мне так больную ногу исцелить, - смеялся седовласый Потамий Хромой, обнимая гостя.
- Что ж, богатырь, наслышан о тебе, - продолжал воевода, - когда-то я в одной дружине с твоим отцом служил. Славные были времена.
- Я тоже наслышан о тебе, воевода, - молвил в ответ Илья Муромец, - как о достойном человеке и верном сыне русской земли.
- Про сына, может, оно и верно, только, помочь тебе в войне на муромской земле я не могу. Там много людей крещёных, много тех, кто приняли оглашение, если вред им причиним, то нарушим нашу главную клятву и на всю жизнь будем прокляты.
- Какую клятву? - сделал вид, что не понимает, Илья, - разве в клятве говориться, что нельзя воевать против крещёных? Если так, то знайте, богатыри, что я уже давно нарушил эту клятву. Я убил упыря, который был крещён, когда был человеком. Казалось, правое дело сделал, но за это один протопоп грозился меня отлучить от церкви. Правда, не отлучил, потому, что мы клянёмся не воевать не с крещёными, а с христианами. А христианин - это совсем не поп в рясе и не человек с крестом на шее. Это человек, который строит царство Божье. Вот князь Владимир, чьим именем названа эта застава, строил это самое царство, а раз так, то те, кто теперь это царство хотят порушить и разорвать его на части, кто хотят погубить Русь, те не могут считаться христианами. И тех мы смело можем бить и карать, чтобы не говорили нам служители церкви.