Анна была таким человеком. Только понимала она больше, чем другие. Понимала, а потому все сильнее чувствовала острое бессилие в сложившейся в мире ситуации. И в ситуации, происходящей сейчас в ее мире: между ней и Андреем, между ней и мальчиком, между мальчиком и его отцом — отражением всего этого гнусного и премерзкого в человеке.
Горлинский же знал, что такой разговор должен был произойти. Он — военный, Аня не любит и не признает их, а значит, не признает и его. Но тем не менее, поздним вечером она ждала эту «гнусноту» и спокойно доверила жизнь в его руки. Это было... двулико. Как и все в этих реформаторах, ничего не ведающих, но лезущих на рожон.
– Я понимаю, – сказав это, девушка вышла за дверь. Андрей поздно опомнился и выскочил было вслед, но девушки в коридоре уже не было.
ГЛАВА 7
Виктор распрощался с покупателем, несшим тяжелый старый фолиант, и устало свалился в кресло. Он был морально измотан и подумывал уже действительно прикрыть магазин. Но отдыхать было нельзя, пока шла борьба за его дом. Нужны были деньги — на это мягко намекали судьи и следователи — а денег у него было немного. История с маленьким Илюшей также навалилась грузом. Не сказать, что мужчина переживал за мальчика, но его тревожила художница, днями и ночами сидящая в мастерской. Она была растрепана, уже несколько дней даже не расчесывалась и ела только иногда, когда хозяин магазина приносил ей еду и безмолвно оставлял прямо под носом. Ее работы вызывали мурашки. Они были такими живыми и пугающими, хотя на них и не было никаких мерзостей, что смотреть на них долго не было сил. Девушка открывала свои переживания? Делилась чувствами? Просто хотела раскрыть другим глаза? Виктор не знал. Но он бережно обрамлял каждую ее работу и аккуратно ставил в сторону. Как старьевщик, он имел немалое понимание искусства и чуял, что работам однажды доведется стать великими.
Художница провела эту неделю за мольбертом, тревожно ожидая ее конца. Офицер позаботился о том, чтобы горе-папашу закрыли хотя бы на какое-то время: по итогу он был обвинен в побоях и покушении и был заперт «на время разбирательства», однако дольше, чем на полторы недели, его не могли там оставлять, о чем капитан и сообщил девушке в тот же день. Тогда же Виктор познакомился с этим человеком. Мнение об офицере у него сложилось странное, мужчина полагал, что бывают такие люди, которым никакие емкие объяснения не подойдут. Он был и приятен и раздражающ, и светел и мрачен... Одно он понял: Анечка была дороже прочего для него. Сам же хозяин магазина прав на нее не предъявлял и был тому только рад, будто бы нашел своей дочери надежного жениха. Он откинул эти мысли и продолжил вариться в своих проблемах.
Тем временем, Астафьев молчал. Виктор ожидал массу проблем, покушений, подсыльных людей, однако, ничего подобного не происходило, а мужчина только зазря нервничал. Купчую он порвал в тот вечер, когда к нему впервые после пропажи пришла Аня. Тогда же вызвал посыльного и срочно отправил весть о своем решении Григорию. Но, несмотря на тишину, старьевщик все же связался со знающими людьми, побывал во всех кабинетах судебных шишек, набрался относительным знанием того, что он может. А он мог только вовремя заплатить кому надо и больше, чем заплатит Астафьев, что уже было маловероятным. Со временем же он совсем решил, что мысль о покупке здания покинула его противника, а потому весь сосредоточился на Анне (хотя усерднее прежнего зарабатывать «на всякий случай» и переживать не прекращал). Той оставалось только ждать, пока Виктор Никитич подпустит ее к мальчику.
Утро воскресного дня не задалось: за окном палило июньское солнце, пыль забивалась в носы прохожим, а жара обтекала их спины под модными костюмами. Виктор не любил и не переносил жары, потому окна в его комнате были зашторены. Нужно было идти открывать магазин и обустраиваться за бумагами, но одна мысль о душных людях, больших светлых окнах и вот этом вот всем вызывала у него просто паническую ненависть. Закрыть магазин только по причине жары он не мог, иначе бы разорился к концу лета.
Нехотя, мужчина спустился вниз, попутно поправляя манжеты. Выглядел он, как, впрочем, и всегда, безукоризненно. Это мы с вами да Анечкой помним, каким жалким бывает его вид, а вот другие не догадываются.
В магазине вкусно пахло выпечкой. Мужчина удивился и даже напугался: с чего бы тут пахло выпечкой, если тут, кроме него да его книг, не было ничего? Потом он подумал об Анне и потерялся еще больше, ведь девушка совсем не была сейчас способна ни на прогулку до булочной, ни, тем более, на выпечку. Прежде, чем отпереть дверь и перевернуть табличку стороной «Открыто», он решил заглянуть за синюю дверь, в мастерскую.
Кстати говоря, дверь эта приобрела свой неуместный кричащий цвет, благодаря все той же девчушке, решившей, что среди пыли, книг и серости, Виктор скоро и сам смоет с себя весь цвет. И вытворила ему «цветовое пятно». Пятно, иначе и не назвать, мозолило глаза, но вскоре стало таким правильным и привычным, что, казалось, дверь всегда была самым главным в магазине. И посетители заходили сюда только на нее посмотреть, не иначе. Что ни говори, но с тех пор, изредка, мужчина стал носить какие-то цветные вещи: галстук, рубашку (обычно они были белоснежные, теперь же это были всевозможные, хоть и сдержанные, расцветки) или даже носки. О носках, впрочем, знал только он, и безумно их стыдился.
Дверь оказалась заперта. Мужчина тогда совсем уж растерялся и полез за ключом в ящик, но там его, как и ожидалось, не было. Тогда он, полный смутных сомнений, представляя себе художницу уже лежащей в луже крови, начал колотить по двери так, что синяя краска кусочками оставалась на его руках.