– Хочешь, чтобы городовые прямо сейчас прибежали на твой писк?!
– Прибежал я, – в дверях стоял Илья.
Девушку пробила крупную дрожь, она в ужасе обернулась на мальчика. Воронцов также чувствовал себя погано от того, что ребенок видел и слышал происходящее. Он будет чувствовать вину за ошибки взрослых. Ни одному из них этого не хотелось.
Аня вырвалась из рук старьевщика и бросилась к мальчику. Она стояла перед ним на коленях, прижимала к себе и захлебывалась слезами.
– Прости меня, Илюша, прости меня, мой мальчик...
– Успокойся, Ань, тебе нужно выпить капли. Дядя, накапай ей, ей же плохо. Ты не видишь?
Воронцов стукнул по столу. Ему сейчас самому не помешали бы капли. Самое отвратительное в этой ситуации было то, что обоим достаточно было бы не кидаться друг на друга с воплями, а обняться и прореветь свои страхи друг другу в плечо. И понимал это только Илюша.
– Да, капли, – он вздохнул и полез в ящик, – сейчас.
В это время поднялась зареванная Анна. Она быстро чмокнула Илюшу в нос, спокойно и медленно вздохнула и вдруг взяла мальчишку на руки. Тот засопротивлялся и начал выворачиваться — девушка была хрупка, а двенадцатилетний пацан весил немало, но Аня, кое-как справляясь с ним, развернулась к мужчине, отсчитывающему капли в стакан и... кинула мальчишку, тут же выбегая из комнаты. Виктор еле успел среагировать и поймал брошенного мальчика, на пол со звоном упали склянки и раскрошились. Все это происходило в такой нереальной тишине, что слышен был шорох ее платья ее открывающаяся дверь. Тут Воронцов покрылся крупными мурашками и скинул ребенка с рук, кинувшись следом за Аней.
Илья сидел на осколках и дрожал. Стеклянная пыль врезалась в ладони, но это было неважно. Все было неважно, совсем все, кроме звуков снизу, в которые жадно вслушивался ребенок: туфли Воронцова по полу, распахиваемая дверь студии, еще одна — на улицу... С заднего двора было слышно, как мужчина зовет Анну, но та уже унеслась в одной ей известном направлении.
Виктор хотел броситься ее искать — ровен час поймают, и ладно бы просто заключили под стражу, но мужчина слишком хорошо знал неуемную девчонку. Она бы сопротивлялась. Ее убьют. Холодный пот прошиб мужчину, и он отшатнулся. После забежал обратно в магазин и поднялся к ребенку, вспомнив, что не они одни втянуты в эту игру.
– Илюша, твои руки...
Мальчик посмотрел на окровавленные ладони. Он не чувствовал боли в руках, но отчетливо понимал, что боль изнутри способна его разорвать на куски. К сожалению, в свои беззаботные двенадцать лет, он был хорошо знаком с давящим изнутри чувством.
– Куда она ушла?
– Я не знаю, – голос Виктора был стальным, слишком спокойным, чтобы быть правдой.
Он промывал мальчику руки, а сам хотел залезть в водосточную трубу и помереть там как мышь. И хотел искать безумную девицу, но бросить ребенка не мог. Не хватало еще и его потерять перед самой проверкой. А она тем временем все приближалась.
Илья не плакал, только шмыгал время от времени носом. Он понимал, что происходит. Понимал, как близко душащие лапы конца. Безысходность пугала его. Пугало и возвращение к отцу и — наверняка — смерть. Но больше всего он боялся за Анечку, он боялся больше не увидеть свою новообретенную мать. Ее поймают, запрут, а его убьют, и все, и закончилось его счастье, и закончилось вообще все. Жить хотелось отчаянно. Мальчик вспомнил, как хотел жить, когда его окружили бездомные мальчишки, стало совсем тошно. Плечи дрожали.
Виктор бережно потрепал светлые волосы мальчика. Он не говорил утешающих слов, потому что в душе ожидал худшего. Приходилось думать, что делать, в совершенно бешеном темпе.
Бежать. Надо было бежать. Бросать дом, магазин, бросать всю эту память и прочие мелочи — ничто из этого не сравнится с человеческой жизнью. Но было одно но. Однажды должен был состояться сложный разговор с Ильей, оба мужчины это знали. Знали и оттягивали.
Виктор посадил мальчика на раковину, сам сел на бортик ванны.
– Слушай, ты уже взрослый... Так что я не буду пытаться подбирать для тебя детские слова, ладно?
– Так даже лучше, – Илюша кивнул. – Аня часто сюсюкается со мной. Не знаю, как себя при этом вести.
Воронцов невольно улыбнулся.
– Хорошо. В общем, малыш, я... Я знаю, что ты переживаешь о произошедшем. Это нормально. Плакать — нормально, – тут мальчик отвел глаза и сжал губы. Он хотел всегда казаться сильным, слезы же, по его мнению, к силе никак не относились. – Я не такой счастливец, как вы. Я не умею. Громко кричать и плакать. Не стыдись своих чувств, Аня часто говорит это. Так вот. Ты долго это держал в себе, но это важно: что ты думаешь о происходящем? У тебя не было времени обсудить это в больнице, верно?