Он медленно, с издевкой, перезарядил пистолет и снова наставил его на Виктора. «Илюша...» – пронеслось в его голове.
– ...Прости.
– Беги!
Раздался выстрел. На землю замертво свалился полицейский. Перед Виктором стоял Андрей с пистолетом в руке, второй он прижимал к себе труп девушки.
– Какого черта ты... – двое других военных схватились за оружие на поясе, Андрей приготовился стрелять.
– Защити его! Она отдала свою жизнь за этого пацана!
Виктор бросился прочь. Позади раздались выстрелы. Он опрометью бросился в такси и заорал, что есть мочи.
– Прочь! Гони отсюда! Я заплачу, я отдам сколько попросишь! Быстрее!
Водитель не знал происходящего, он сразу же вдавил педаль в пол и машина с визгом улетела за первейший поворот. Вслед свистели пули, пробили зеркало, но не задели колес и стекол. Виктор прижимал мальчика, видевшего, что можно было, в чертово зеркало, и смотрел вникуда таким пустым и отрешенным взглядом, что было понятно, что его душа не здесь. Его душа там, где теперь двое лежали в море крови. Его душа там, где холодная Анечка смотрела своими мечтательными глазами, теперь совсем неживыми, в небо. Там, где рядом с ней и за нее умер офицер, любивший всем сердцем. Где в доме остался трупом свихнувшийся человек, где на брусчатке улицы умер полицейский, просто выполнявший долг. Его душа была там, где пахло кровью, но была еще жива только потому, что в дурацкий-ненавистный-прекрасный-боже-такой-прекрасный малиновый пиджак рыдал мальчишка.
– Прости меня, Илья, прости... – он гладил ребенка по голове, спине, рукам, утешая. – Ее больше нет, малыш, мы не сберегли нашу Анечку...
– Дядя, – Илья заливался рыданиями и еле говорил, – дядя, как же... Как же так, дядя... Моя мама...
– Твоя мама, – Виктор чуть более осмысленно посмотрел на него, – твоя мама не хотела бы, чтобы ты так плакал. Сейчас самое главное — уехать отсюда. Ты ведь будешь сильным ради нее?
Мальчик кивнул и зарылся лицом в рубаху мужчины. Тот вздохнул и прижался к стеклу автомобиля.
Вокзал. Они сидели в машине и ждали, пока объявят отбытие поезда. Водитель уже получил свою плату и понемногу осознавал, во что он влип. Раздался гудок. Виктор выскочил с мальчиком на руках и сумкой и бегом побежал за поездом, забросил Илью в дверь грузового вагона и запрыгнул сам, пока поезд не набрал скорость.
Они долго сидели и молчали под мерный стук колес. Было темно, лишь кое-где между щелями в досках пробивался свет и белыми лучами пробегал вагончик от стенки до стенки. Вагон был пуст, только небольшой ящик с припасами, сено и его обитатели были тут. Виктор договорился о нем, благо, водились у него самые разномастные знакомства. Это был налаженный вид перемещения преступников и беглецов, существовавший также долго, как и сами поезда. Потому вагон и был открыт при отбытии, потому он был пуст, именно потому тут были ресурсы для жизни троих... «Троих, – думал Виктор, – Но третьей тут нет». Сил не было, ни моральных, ни физических. Оба уже успокоились и тихо горевали, но оба хотели жить. Навряд ли бы такое было с ними, будь каждый по отдельности. В одиночку горе не прожить.
– Дядя, я хочу поговорить.
– Правильно. Нам надо поговорить... Дорога долгая. Говори.
– Мне больно. Мне впервые так больно, так не было, даже когда я чуть не умер. Тебе больно?
– Да. Больно. И тоже впервые. Знаешь, я испытал так мало эмоций в жизни... Кажется, в этом ты намного старше.
Мальчик перебрался на ноги к сидящему мужчине и откинулся на него спиной. Тот приобнял мальчика и сжал его ладонь в одной из рук.
– Ты любил ее, да?
– Не знаю... – Воронцов замолк. – Да, любил. Только не так, как ты об этом думаешь.
– А как?
Он пожал плечами.
– Она просто была дорога мне. Но я не был в нее влюблен, не так, как ее любил капитан.
– Любил..? Андрей, он... тоже?
– Да. Он спас нас.
– Он умер...
Они замолчали снова.
– Ты же понимаешь... Твой папа, Аня его убила.
– Такие темы с детьми не обсуждают, – грустно проговорил Илья, закрывая глаза. По его щекам снова катились слезы.
– Ты не ребенок, мой мальчик. Не теперь. Ты теперь старше многих взрослых.
– Горе взрослит?
– Нет, но это опыт. Горький. Он слишком силен для детей, в такие моменты обычно взрослеют за минуты. А ты как думаешь?
– Не знаю. Думаю, раньше я бы иначе себя вел.
– Это оно и есть.
И снова тишина.
– Что будет теперь?
– Не знаю... Обычно, я все планировал до мелочей, а... – Воронцов осекся. – А Аня делала все наобум и наперекор планам. Ужасное было чувство, но мне... Нравились результаты. Только я ей этого никогда не говорил. Так что, пусть будет наобум.