У всех из них были большие глаза с разбитыми надеждами. Каждый из них плакал о своей судьбе. Но их гурьба больше не была брошенной на гибель душой, она была живой и кровожадной машиной, не знавшей жалости и морали.
Они не знали устали, а с клыков капал яд.
– Попался, – хитро прошипев, из кучи мальчишек вышел один — самый высокий и кошмарно щуплый. Волосы его торчали коротким ершом, а взгляд был волчий. Он поймал зажатого в угол парнишку за грудки и тряханул, стукнув того о стену. – Ну-с, дорогуша, давай часики, не то мои мальчики тебе покажут, как браво они обходятся с богатенькими детками.
Жертва дрожала. По его лицу были вперемешку намазаны пыль, пот, слезы и кровь с разодранных об асфальт ладоней. Он не был богат, нет! Он был обычным мальчишкой, жил в маленькой лачуге с родителями и носил хорошенькие костюмы, пошитые его матерью из списанных штор. Отец работал часовщиком и отправил его с выполненной работой заказчику, велев ни за что не доставать их на улице — район у них был плохой, как говорилось в газетах, «криминальный».
Но он не устоял. Не имея возможности прежде изучить тонкую работу, он украдкой достал свою ценность, за что и поплатился.
– Ни за что! Я буду драться! – юнец с силой забрыкался в руках, видимо, главаря, и отбросил его. Тот зашипел и с размаху ударил в конец одуревшего мальчика по лицу. Челюсть захрустела, резкая боль ошпарила его и отбросила обратно к стене. Из глаз снова потекли слезы.
Он пытался махать руками, но, не приученный к дракам, не мог ничего сделать и вскоре его руки заломили, не давая двинуться. Мальчишеская орда окружала его с команды униженного главаря. В руках одного из них блеснул нож и уперся в тонкую мальчишескую шею. Холод. Лезвие было холодным даже больше, чем острым. Это оказалось слишком резко для душного дня, напугало сильнее, чем раньше. Нож в лапах у жадных до смерти и наживы. Он в углу. Некуда идти. Ничего нельзя сделать.
Мальчик разрыдался, когда тупой ржавый нож начал жадно и туго вгрызаться в его кожу. Кровь алыми, горячими струйками потекла по пальцам монстра; руки ребенка ныли, сжатые неестественно, ноги вдруг оказались чугунными, а воздух — невозможно сухим. Страх сковал его, а потому он даже не пытался сопротивляться. Лишь дрожал и в ужасе понимал, что вот тут, в этой пыли, среди мусора и грязи, будет его конец. Он умрет?
В стае уличных пацанов поднялся гомон и смех.
– Он обоссался! Ахаха, посмотрите на этого ублюдка! Он ссыт под себя как грязная шавка! – Дружно заржав, звери уставились на «шавку». Им вторил главарь.
– Убери нож, Кица. Не думаешь же ты, что зассанец достоин умереть от твоего ножа?
Кица сплюнул на мальчика и, стерев пальцами кровь с лезвия, убрал нож в карман. В этот момент трепетавший в их руках дернулся и из последних сил больно пнул обидчика в живот. Он дергался отчаянно, со всех своих воробьиных сил, выворачивая суставы на заломленных руках, выдерживая чертовски болючие удары. Затрещала ткань новенького пиджака. Некто, ранее горевавший об обмоченных штанах, совсем омрачился и стал бить еще ожесточеннее (прежде он переживал за сохранность костюмчика, который хотел бы снять).
Переулок заполнили звуки возни и глухие удары. Естественно, мальчику нечего было поставить против этой слепой животной толпы. Он дурел от боли, уже не знал, стоит он или лежит, где именно сейчас болит, жив ли он еще. Дышать было больно, воздух жег грудь. Ботинок, прилетевший в лицо, окончательно выбил челюсть. Изо рта текла кровь, сил отхаркивать ее уже не было. Мальчишка задыхался, а удары все сыпались, сыпались, сыпались... Мир побелел вместе с алевшим под мальчиком песком.
***
Город накрывала ночь. Несколько районов города держали при строгом контроле, который, однако, не помогал им стать менее опасными. И все же разумные не совали носа на улицу с наступлением темноты и комендантского часа. Улицы патрулировались после шести вечера зимой, летом — после восьми.
Анне не повезло задержаться у заказчицы — небогатой женщины, мечтавшей о своем портрете — допоздна, а остаться на ночь она не могла. Потому сейчас девушка стояла на пороге дома, у открытой двери, судорожно сжимая свой тяжелый этюдник (она надеялась, что сможет им защититься от преступников). Анна ждала, когда на улице появится офицер, чтобы попросить его доставить ее до дома (такси в эти районы не ездили из принципа), из-за чего и вынуждена была, борясь с зарождающимся страхом, храбриться и ободрять себя улыбкой. Наконец, из-за поворота вышел мужчина в форме с массивным фонарем в одной руке и ружьем в другой. Эти фонари были видны и узнаваемы издалека, однако просто двинуться навстречу было бы безрассудно, потому художница закричала, привлекая к себе внимание патрулирующего.