Анна отошла от шока и опустилась сюда же, разглядывая мальчика. После встрепенулась и схватила офицера за рукав, глядя полными надежды глазами.
– Чего же вы молчите теперь... Его срочно нужно к врачу! Мой дорогой, сейчас только мы можем помочь малышу! Андрюша, – она запнулась, – я не прощу себе смерти этого ребенка!
– Да... Да, вы правы, – офицер вернул спокойное выражение лица, однако речь его все еще была несвязна, а кожа бледна.
Девушка наскоро распахнула лохмотья на мальчике, позволяя военному осмотреть его. Тот вынес неутешительный вердикт: сломаны ребра. Повреждения были слишком велики, чтобы можно было без риска перенести его. Его вообще было опасно двигать, однако он тут лежал уже больше часа. Время шло на минуты.
– Оставайтесь тут. Ни шагу с места! Не то ляжете подле него, и тогда я точно никому не смогу помочь. Понятно? – Анна кивнула, утирая слезы, растирая по щекам пыль грязными пальцами. – Я скоро вернусь.
И он скрылся за углом. Фонарь остался в переулке и жутким теперь желтым светом облизывал женскую и детскую фигуры. Кровь казалось черной.
Анна никогда на свете не скрывала своих эмоций, но сейчас она отчаянно хотела спрятать свой страх. Она боялась бояться. Она боялась, что своим страхом и тихим посмертным сожалением отпугнет теплющуюся еще жизнь из слабого тела.
Мальчик на песке вдруг показался очень родным. На вид ему было лет десять. Смерть его обещала стать неизгладимым шрамом на памяти юной художницы и привнести массу тьмы в ее работы (впрочем, после этого случая, художница действительно иногда прибегала к мрачным сюжетам, созидая их так, что кровь стыла от одного взгляда на ее картины). И потому она молилась, молилась всем богам, которых могла только вспомнить, и дрожала.
Платье некогда густого фиолетового цвета, переливающегося на солнце приглушенной радугой, было серым от песка и пыли. Как и ее лицо было покрыто грязью от рук, блуждающих по лицу мальчика и земле вокруг.
Наконец вернулся Андрей. За собой он вел мужика, одного из местных, живущего на следующей улице (единственный, кто открыл в этот час). За собой они несли наскоро сделанные из двери носилки.
– Ох... – мужик покачал головой, увидев мальчика. – Бедный... Бедный! Я знал его, хороший был парниша...
– Он не был! – резко вскинулась Аня, поднимая свое личико, раскрасневшееся от слез и гнева. – Он есть!
Пришедший виновато потупил взгляд, ничего не возражая ей. Тем временем офицер, хранивший нерушимое молчание, положил дверь рядом с мальчиком и освободил его от мешающихся вещей (уже мало похожих на одежду). Отточенными, известными движениями он наложил тугую повязку из этих тряпок на синеющую синяками грудь и подозвал местного. Они вместе, аккуратно, будто хрусталь, приподняли ребенка и положили на носилки. Анна схватила фонарь, мужчины поднялись, держа свою ношу с двух концов и стараясь не двигаться лишний раз.
– Далеко здесь врач?
– Далече, сударь. Они у нас не шибко охочи под зубы бандитам селиться. Идем, не то сгинет пацан.
Андрей сжал губы и не произнес больше ни слова до самого конца их пути. Он уже не раз видел мертвых и умирающих. И не впервые это был ребенок. Но каждый раз на душе была такая горечь, что стояла она, кажется, уже и во рту. Он чувствовал свою вину. За каждого. За то, что в мире еще бывает такое, за то, что он служит правительству, у которого под носом это кишит. За то, что он – человек, а это и есть сама человеческая суть. Дикая и жестокая.
ГЛАВА 4
Следующим утром Анна дремала, сидя у кровати мальчишки. Домой она, разумеется, не пошла, когда вся их компания отдала ребенку заспанному врачу. Она чувствовала, что не могла уйти и оставить его. Офицер чувствовал что-то похожее, но остаться не мог по долгу службы. Он проводил их помощника до дома, вернулся к фельдшеру, обещался проведать спасенного после и, уходя, нежно поцеловал девушке руку. Он тогда окончательно понял, что влюбился. Никогда не слышно мыслей и эмоций так четко, как в такие вот тяжелые моменты. Смерть была неотрывным спутником любви, а потому, подкрадываясь так близко, разжигала чувства как топливо лампы. Анна ничего на это не сказала и попрощалась с мужчиной. Однако потом она долго думала, глядя грустными глазами куда-то за окно.
Этой же ночью фельдшер – мужчина лет семидесяти с седыми волосами, убранными в хвост – провел операцию. Анна, сославшись на анатомический интерес и художественную натуру (а они, как известно, всегда в поисках образов и деталей), осталась в операционной. Ее не напугали ни запах крови, ни сама кровь (надо сказать, стекающая в тазы под столом и утираемая грязной тряпкой – эти районы были будто другим миром, куда развитие даже не заглядывало), ни разрезаемая грудная клетка и осколки костей. Ее пугали, доводя до исступляещего ужаса, неживые, распахнутые рефлекторно, глаза мальчика и живое – живое! – сердце, колотящееся прямо на ее глазах. Резкий, яркий свет нескольких ламп вырезал темными тенями тело на операционном столе и отражался в алых лужах, жадными белыми бликами лизал все хлюпающее и влажное, что приходит обычно в кошмарах: органы, кровь, кости. Под сухими узловатыми пальцами врача куски плоти становились менее похожими на фарш. Все тело мальчика изнутри усеялось маленькими крестами и полосками – нити уже даже не соединяли, они образовывали новое тело. Мужчина был мастер своего дела, а оставался в этом районе только из желания помочь местными: обычная их медицина – это разные травки да плевок в глаз, а где серьезнее – грустные взгляды и пожелания хорошей загробной жизни. Здоровье нынче стоило слишком дорого.