Операция длилась несколько часов и встающее солнце застало врача еще склоненным над ребенком. Аня ушла, когда он начал стягивать проволокой расколотые на куски ребра, попросив разбудить ее, когда операция будет кончена. Однако заснуть не удалось. В ее сознание врезались со все новыми силами минуты, когда мальчик очнулся в процессе. Врач не сразу ввел морфий. Тот, в свою очередь, не сразу подействовал. Крик ребенка звенел в голове и убивал заживо. Только тогда девушка поняла, как страшно ей было. Только тогда она поняла, как важно было в тот вечер задержаться у заказчицы.
Сон сморил ее только спустя пару часов после того, как мужчина перевез спящего мальчишку в «палату» (это было длинное, плохо прогреваемое зимами, помещение с несколькими кроватями). Она немного посидела перед ним, оглядывая, тревожно рассматривала темные нити на аккуратном шве посреди груди, смазанные разными смесями глубокие ссадины и чернеющие ушибы. Врач хотел увести женщину прочь и уложить ее наконец отдыхать после долгой ночи, но сдался и оставил ее сидеть в оцепенении рядом с пациентом. Он не стал ее будить, застав спящей на стуле, чтобы уложить, лишь накрыл простыней и покачал головой. Они не знакомились. Он не знал ничего ни о пацане, ни о ней. Но знал уже, что это была не мать. Как знал и то, что ребенка она любила как сына.
Анна проснулась уже под вечер от доносившихся из гостиной разговоров. Спина, шея и руки затекли, и девушка поморщилась, разминая их. Локтем она задела стоящий на тумбочке стакан, но вовремя убрала руку, лишь немного расплескав содержимое. Как оказалось, на тумбе подле нее стоял небольшой поднос с тарелкой каши и еще теплым киселем. Около мальчика стояла ненадежного вида капельница, а он сам явно не приходил, а по сему можно было посудить, что еда была для нее. Есть не хотелось, хотя девушка и не ела уже почти сутки, кисель же был очень кстати. На вкус он был... больничный (хотя и вкусный). Невольно задавшись вопросом, не учат ли врачей готовить как-то особенно, она, бережно огладив руку ребенка, поднялась и направилась в гостиную.
Там сидел Андрей и какой-то мужчина. Тут же был и врач, также недавно отошедший ото сна. Анна склонила голову, здороваясь с присутствующими мужчинами, и проворно заняла свободное кресло, желая послушать разговор. Однако, гости не собирались возобновлять прерванную беседу. Ненадолго повисла тишина, после художницу осенило, что она все еще не знает имени врача, боровшегося за жизнь юнца.
– Осмелюсь признаться, я даже не знаю Вашего имени, хотя так обязана вам...
– Чем это «обязана»? – ледяным голосом переспросил незнакомый мужчина. Анну задела его необоснованная грубость, она моментально залилась гневным румянцем и хотела было что-то ответить, но зарождающуюся ссору прервал врач.
– Виктор Никитич я, юная леди. А вы Анна, мне о вас молодой человек, – он кивнул на офицера, – рассказал уже. И о произошедшем. А этот мужчина – Гончаров Федор Николаевич, отец этого мальчика. – Фельдшер прервался и ненадолго задумался, после обратился к названному мужчине, – Эта барышня, о ней гражданин Горлинский, – это фамилия Андрея, – ранее нам поведал, вместе с ним спасли вашего сына. Думаю, Вам стоит поблагодарить их.
Гончаров насупился и недовольно зыркнул на девушку. Та на этот раз проигнорировала этот жест, занятая другими мыслями. Она тут же озвучила свое беспокойство:
– Как зовут мальчика?
– Илюшкой! – с готовностью отозвался солдат. Федор Николаевич шикнул теперь на него.
– А Вам какое дело до его имени?
– Да как же! – Анечка не вытерпела и даже подскочила с кресла, бесцельно дернувшись в сторону мужчины. – Зачем вы так! Какое зло я Вам сделала, спасши вашего ребенка?!