– Прости, – девушка шептала, глядя на мужчину. – Прости меня, Андрюша, я не люблю тебя.
– Не извиняйся. Я счастлив уже потому, что встретил тебя.
Девушка горько улыбнулась. Она знала эти чувства не по наслышке – ровно то же происходило в ее душе и мыслях, когда она окончательно поняла, что ее Виктор, ее прекрасный зануда, никогда не посмотрит на нее как на женщину. Повисла тишина. Слышна была возня насекомых в кустах, завел свою песнь сверчок. Стало совсем темно, а двое, так и стоя друг подле друга и прижавшись лбами, тихо плакали. Каждый о своем несбыточном счастье, трепетавшем так близко, но всегда недосягаемом.
– Анечка, – проводя до лечебницы девушку, офицер остановился и прижал ее к себе на прощание. – Забудьте о том, что мы сегодня говорили. Мне кажется, мы можем быть замечательными друзьями, только... – он прервался.
Анна знала, о чем он смолчал.
«...не прогоняйте меня. Я буду счастлив просто быть рядом.»
Когда она вернулась к мальчику и узнала, какой гость был здесь, она была погружена в свои мысли слишком сильно, чтобы заметить, как печально и встревожено лицо ребенка. Они сидели на своих обычных местах, один на кушетке, накрытый надоевшей белоснежной простынью, другая — на стуле рядом. Они молчали этот вечер, каждый переживая тяжести своих судеб и поддерживая друг друга этим молчанием.
Теперь же последняя ложка овсянки была съедена, все горести того вечера переспаны, а в рот Ильи была засунута длинная трубочка из чашки с какао.
– Ну, что сегодня читать будем?
– Хочу что-нибудь про птиц!
– Хм, не знаю ни одной истории. Я спрошу у доктора книгу, – мальчик кивнул, а девушка собрала посуду и собралась уходить.
– Постой, – Илюша привлек внимание своей сиделки, та села обратно. – Я хочу спросить, тебе не страшно? Ну, оставаться со мной. Зачем ты это делаешь?
На лице художницы отразилась какая-то горечь, но она спокойно отвечала.
– Не знаю. Знаешь, многое в людях сложно объяснить. Те, кто думают, будто бы во всем есть логика и причина – неисправимые дураки.
– Так все взрослые говорят! «Не знаю». Ты не хочешь говорить?
– Прости, малыш. Я действительно не знаю, просто, я с ума сойду, если уйду от тебя сейчас.
– Ты любишь меня?
– Думаю, да. Ты очень дорог для меня, Илюша, – художница улыбнулась, признавая свою привязанность к белокурому малышу. Она сжала его руку. – Поэтому я просто хочу убедиться, что с тобой все будет в порядке.
– Я боюсь за тебя, – резко сказал Илья, серьезно смотря на девушку. – Ты знаешь, все тайное становится явным. Я боюсь, что с тобой случится что-то плохое... из-за меня.
Аня вздохнула и наклонилась над мальчиком, приобнимая его за плечи.
– Все будет хорошо, мое солнце.
Ребенок в ее руках заплакал. Беззвучно, лишь иногда вздрагивая. Он поднял слабые еще руки и приобнял Аню, как мог.
– Я бы хотел, чтобы ты была моей мамой, – прошептал он ей на ухо.
Это было его самое большое откровение. Оно резануло по девушке слишком остро и она отскочила, после быстро выбежала из комнаты, оставив ребенка наедине со своими слезами и тарелками на тумбе.
Она села на кухне на пол и долго смотрела вникуда. Так нельзя. Нельзя, нельзя привязывать к себе ребенка. У него есть семья, любящие мама и папа. Его детского сердца не должны касаться ее дурные проблемы. Он должен быть счастлив, а то что какая-то совершенно чужая тетка вдруг возомнила его своим сыном — ее проблемы. Сердцу было очень больно. Еще больнее понимать, что дети просто так не отказываются от своих родителей в пользу незнакомцев. Обычно, так говорят самые несчастные на этом свете существа — дети, которых не любят. Было страшно знать, что, возможно, она единственная давала ему то, что так нужно было сейчас. Это как будто бы оправдывало ее, но по ее собственному мнению, никакие оправдания не могли покрыть то, что она вмешивалась в чужую судьбу. Она плакала уже далеко не в первый раз за время пребывания у Виктора Никитича. Тяжелые горькие слезы капали на легкое платье, некогда принадлежавшее дочери врача. Она давно уехала, забыла отца и жила своей жизнью, только ее вещи остались фельдшеру напоминанием о родной крови. Это тоже было драматично по мнению девушки. Она чувствовала, каким клином врезалась в целую кучу судеб. Одному – безответная любовь, другому – дочь, а третьему – мать. Это было слишком для одной хрупкой девушки, а потому она плакала-плакала-плакала, но покинуть этот дом и этих людей было выше ее сил.