– Все кончено, – сказал Дауд Кезуар, которая лежала на земле в нескольких ярдах от трупа своего мучителя, обхватив руками свои дрожащие плечи. – Больше он не причинит тебе никакого вреда.
– Благодарю тебя, Господь.
– Эти обвинения, которые он предъявил тебе, дитя мое?..
– Да.
– Эти ужасные обвинения...
– Да.
– Они справедливы?
– Да, – сказала Кезуар. – Я хочу исповедовать все свои грехи, прежде чем умру. Вы выслушаете меня?
– Выслушаю, – сказал Дауд, источая великодушие.
Юдит уже устала от роли простой свидетельницы происходящих событий и теперь направилась к Кезуар и ее исповеднику, но Дауд услышал ее шаги, обернулся и покачал головой.
– Я согрешила, мой Господь Иисус, – сказала Кезуар. – На совести моей столько грехов. Я умоляю тебя о прощении.
Не столько отпор Дауда, сколько отчаяние, которое слышалось в голосе ее сестры, удержало Юдит от того, чтобы обнаружить перед ней свое присутствие. Страдания Кезуар достигли высшей точки, и какое право имела Юдит отказать ей в общении с неким милостивым духом, которого она себе вообразила? Конечно, Дауд вовсе не был Христом, как это представлялось Кезуар, но имело ли это какое-нибудь значение? К чему может привести разоблачение отца-исповедника, кроме как к новым страданиям несчастной?
Дауд опустился на колени перед Кезуар и взял ее на руки, продемонстрировав такую способность к нежности или, во всяком случае, к ее имитации, которой Юдит за ним никогда не подозревала. Что же касается Кезуар, то ею, несмотря на раны, овладело блаженство. Она вцепилась в пиджак Дауда и продолжала благодарить его снова и снова за его безмерную доброту. Он мягко сказал ей, что нет никакой необходимости перечислять свои преступления вслух.
– Они в твоем сердце, и я вижу их там, – сказал он. – И я прощаю тебя. Расскажи мне лучше теперь о своем муже. Где он? Почему он не пришел вместе с тобой, чтобы просить прощения?
– Он не верил в то, что ты здесь, – сказала Кезуар. – Я говорила ему, что видела тебя в гавани, но у него нет веры.
– Совсем?
– Только в себя самого, – горько сказала она.
Задавая ей все новые вопросы, Дауд принялся покачиваться взад и вперед, внимание его было настолько сосредоточено на его жертве, что он не заметил приближения Юдит. Она позавидовала Дауду, держащему Кезуар в своих объятиях. Хотелось бы ей быть на его месте.
– А кто твой муж? – спрашивал у нее Дауд.
– Ты знаешь, кто он, – отвечала Кезуар. – Он – Автарх. Он управляет Имаджикой.
– Но ведь он не всегда был Автархом?
– Да.
– Так кем же он был раньше? – поинтересовался Дауд. – Обычным человеком?
– Нет, – сказала она. – Не думаю, чтобы он когда-нибудь был обычным человеком. Но я не помню точно.
Он перестал покачивать ее.
– Я думаю, ты помнишь, – сказал он слегка изменившимся тоном. – Расскажи мне, кем он был до того, как начал править Изорддеррексом? И кем была ты?
– Я была никем, – ответила она просто.
– Так как же тебе удалось подняться так высоко?
– Он любил меня. С самого начала он любил меня.
– А ты не совершила никакого нечестивого поступка для того, чтобы возвыситься? – сказал Дауд. Она заколебалась, и он стал настойчивее. – Что ты сделала? – спросил он. – Что? Что?
Его голос отдаленно напоминал голос Оскара: слуга говорил тоном своего хозяина. Оробевшая от этого натиска, Кезуар ответила:
– Я много раз бывала в Бастионе Бану, – призналась она. – И даже во Флигеле. Туда я тоже заходила.
– И что там?
– Сумасшедшие женщины. Те, которые убили своих мужей, или детей...
– А почему ты стремилась в общество таких жалких созданий?
– Среди них... прячутся... силы.
Юдит напрягла свое внимание еще сильнее.
– Какие силы? – спросил Дауд, произнося вслух вопрос, который Юдит уже задала про себя.
– Я не совершила ничего нечестивого, – запротестовала Кезуар. – Я просто стремилась очиститься. Ось наполняла мои сны. Каждую ночь на меня ложилась ее тень, ее тяжесть ломала мне хребет. Я только хотела избавиться от этого.
– И ты очистилась? – спросил ее Дауд. И снова она ответила не сразу, только после того как он надавил на нее, почти грубо. – Ты очистилась?
– Я не очистилась, но я изменилась, – сказала она. – Женщины загрязнили меня. В моей плоти – отрава, и я хочу избавиться от нее. – Она принялась рвать на себе одежды, добираясь пальцами до груди и живота. – Я хочу избавиться от нее! – закричала она. – Из-за нее у меня появились другие сны, еще хуже, чем раньше.
– Успокойся, – сказал Дауд.
– Но я хочу избавиться от нее! Хочу избавиться. – Неожиданно с ней случилось нечто вроде припадка, и она так яростно забилась в его руках, что он не сумел удержать ее, и она скатилась на землю. – Я чувствую, как она сгущается во мне, – сказал она, ногтями царапая грудь.
Юдит посмотрела на Дауда, надеясь, что он вмешается, но он просто стоял, наблюдая за страданиями женщины и явно получая от этого удовольствие. В припадке Кезуар не было ничего театрального. Она царапала свою кожу до крови, продолжая кричать, что хочет избавиться от заразы. Во время этих мучений с ее плотью происходила незаметная перемена, словно зараза, о которой она говорила, выходила из нее вместе с потом. Ее поры источали радужное сияние, а клетки ее кожи постепенно изменяли цвет. Юдит узнала этот оттенок синего, который распространялся от шеи ее сестры – вниз по телу и вверх по искаженному мукой лицу. Это был синий цвет каменного глаза. Синий цвет Богини.
– Что это такое? – спросил Дауд у своей исповедницы.
– Прочь из моего тела! Прочь!
– Это и есть зараза? – Он присел рядом с ней на корточки. – Это и есть?
– Очисти меня от нее! – воскликнула Кезуар сквозь слезы и снова принялась терзать свое несчастное тело.
Юдит уже больше не могла выносить этого. Позволить сестре блаженно умереть на руках у суррогатного божества – это одно. Но совсем другое – это смотреть, как она калечит саму себя. Она нарушила обет молчания.
– Останови ее, – сказала она.
Дауд прервал наблюдение и сделал ей знак молчать, резко проведя большим пальцем по горлу. Но было уже слишком поздно. Несмотря на свое состояние, Кезуар услышала голос сестры. Ее конвульсии замедлились, и слепая голова повернулась в направлении Юдит.
– Кто здесь? – спросила она.
Лицо Дауда было искажено яростью, но он попытался нежно успокоить ее. Это ему не удалось.
– Кто с тобой, Господь? – спросила она.
Своим ответом он совершил ошибку, из-за которой распался и весь вымысел. Он солгал ей.
– Здесь никого нет, – сказал он.
– Я слышала женский голос. Кто здесь?
– Я же сказал тебе, – настаивал Дауд. – Здесь никого нет. – Он положил руку ей на лицо. – А теперь успокойся. Мы одни.
– Нет, мы не одни.
– Неужели ты усомнилась во мне, дитя мое? – вопросил Дауд, и его голос, после грубости предшествующего допроса, так резко сменил тональность, словно он был смертельно ранен таким вероотступничеством. В ответ Кезуар молча сняла его руку со своего лица и крепко обхватила ее голубыми, забрызганными кровью пальцами.
– Вот так-то лучше, – сказал он.
Кезуар ощупала его ладонь.
– Шрамов нет, – сказала она.
– Всегда остаются шрамы, – сказал Дауд, вложив в эту фразу все свои таланты по части умудренного опытом милосердия. Но он не разобрался в подлинном смысле ее слов.
– На твоей руке нет шрамов, – сказала она.
Он высвободил руку.
– Верь в меня, – сказал он.
– Нет, – ответила она. – Ты – не Скорбящий. – Радость исчезла из ее голоса, он звучал глухо, почти угрожающе. – Ты не можешь спасти меня, – сказала она и неожиданно яростно забилась, отталкивая от себя обманщика. – Где мой Спаситель? Мне нужен мой Спаситель!
– Его здесь нет, – сказала Юдит. – И никогда не было.
Кезуар повернулась в направлении Юдит.
– Кто ты? – сказала она. – Твой голос мне откуда-то знаком.
– Держи пасть на запоре, – сказал Дауд, тыкая пальцем в направлении Юдит. – Если не хочешь пообщаться с жучками...
– Не бойся его, – сказала Кезуар.
– У нее ума побольше, – ответил Дауд. – Она уже видела, что я могу сделать.