– Давай сюда руку! – закричала она, возвращая полученное несколько минут назад приглашение.
Юдит потянулась к ней, разворачиваясь, чтобы уцепиться за ее пальцы. Но у реки были свои планы. В тот момент, когда их разделяло не более нескольких дюймов, поток закрутил ее в водовороте и унес прочь. Его хватка оказалась настолько мощной, что у нее перехватило дыхание, и она не смогла даже прокричать Хои-Поллои что-нибудь ободряющее. Поток пронес ее тело под монолитной аркой, и оно скрылось из виду.
Но с какой бы яростью ни швыряли ее воды, продолжая свой бег по крытым галереям и колоннадам, она не испытывала страха, совсем наоборот. Их радостное возбуждение оказалось заразительным. Теперь и в нее вселилась воля, которая влекла их вперед, и она с радостью готова была предстать перед тем, кто вызвал их и кто, без сомнения, был также их источником. А уж как отнесется к ней эта повелительница – будь то Тишалулле, Джокалайлау или какая-то другая Богиня, выбравшая дворец местом своего сегодняшнего пребывания, – сочтет ли ее просителем или просто очередным куском мусора, станет ясно только в конце путешествия.
Если Изорддеррекс превратился в праздник сверкающих мелочей – каждый оттенок цвета пел, каждый пузырек воздуха в его водах мерцал, как чистейший хрусталь, – то на Просвет опустилась атмосфера тягостной неопределенности. В воздухе не чувствовалось ни малейшего дуновения ветерка, который мог бы хоть немного рассеять тяжелый туман, окутавший упавшие палатки и мертвецов, завернутых в саван, но не погребенных, да и лучи Кометы не могли проникнуть через более высокие слои тумана, из-за которых свет ее казался тусклым и сумеречным. Слева от призрака Миляги смутно виднелось кольцо Мадонн, в котором нашли пристанище Афанасий и его апостолы. Но человека, для встречи с которым он появился здесь, там не оказалось. Не было видно его и справа, где туман был таким густым, что все, находившееся дальше восьми-десяти ярдов, тонуло в непроницаемой пелене. Однако он все-таки направился туда, решив не выкрикивать имя Чики Джекина, пусть даже это и могло ускорить поиски. Заговор мрачных, угнетающих сил довлел над пейзажем, и он не хотел привлекать их внимание своими криками. В молчании он шел вперед, едва раздвигая туман своим бесплотным телом и не оставляя следов на влажной земле. Здесь он куда больше ощущал себя призраком, чем в тех местах, где прошли остальные встречи. Этот пейзаж – притихший, но исполненный присутствия незримых сил – был предназначен как раз для таких душ.
Ему не пришлось долго бродить вслепую. Через какое-то время туман начал рассеиваться, и сквозь его клочья он заметил Чику Джекина. Среди обломков он отыскал себе стул и небольшой столик и теперь был занят раскладыванием пасьянса, сидя спиной к великой стене Первого Доминиона и ведя яростную беседу с самим собой. Все мы чокнутые, – подумал Миляга, застав его за этим странным занятием. – Тик Ро сходит с ума по горчице; Скопик делает первые шаги на поприще пироманьяка; Афанасий готовит своими пробитыми руками кровавые сэндвичи; а теперь вот Чика Джекин разговаривает сам с собой, словно страдающая неврозом обезьянка. Все чокнутые, все до одного. А из них он, Миляга, пожалуй, самый чокнутый – любовник существа, отрицающего половые различия, и создатель человека, уничтожившего целые нации. Единственная здоровая сущность в его душе, пылающая, словно ослепительно яркий маяк, – это миссия Примирителя, вложенная в него Богом.
– Джекин?
Чика оторвался от карт с немного виноватым видом.
– О, Маэстро, вы здесь.
– Ты хочешь сказать, что ты меня не ждал?
– Но не так рано. Нам уже пора отправляться в Ану?
– Пока нет. Я пришел проверить, готов ли ты.
– Я готов, Маэстро. Честное слово.
– Ты выигрывал?
– Я играл с самим собой.
– Но это не значит, что ты не мог выиграть.
– Да? Да. Вы правы. Что ж, значит, я выигрывал.
Он встал из-за стола и снял очки.
– Что-нибудь появлялось из Просвета, пока ты ждал?
– Нет, никто не выходил. Вообще-то говоря, вы – первый, чей голос я слышу с тех пор, как Афанасий ушел.
– Он теперь тоже член Синода, – сказал Миляга. – Скопик ввел его в наш состав, чтобы он представлял Второй Доминион.
– Что случилось с Эвретемеком? Надеюсь, он не был убит?
– Умер от старости.
– А Афанасий справится с задачей? – спросил Джекин, но потом решил, что вопрос его выходит за рамки дозволенного, и сказал: – Простите меня, у меня нет никакого права подвергать сомнению ваш выбор.
– У тебя есть такое право, – сказал Миляга. – Мы должны быть полностью уверены друг в друге.
– Если вы доверяете Афанасию, то я тоже буду ему доверять, – просто сказал Джекин.
– Значит, все мы готовы.
– Я хотел бы сделать одно сообщение, если вы мне позволите.
– Какое?
– Я сказал, что никто не выходил из Просвета, и это правда...
– Но кто-то входил?
– Да. Прошлой ночью я спал здесь под столом... – Он указал на свое ложе из одеял и камней. – ...и проснулся, продрогнув до костей. Сначала я никак не мог сообразить, сплю ли я или нет, и поднялся не сразу. Но когда поднялся, увидел, как из тумана выходят фигуры. Их были дюжины.
– Кто это были?
– Нуллианаки, – ответил Джекин. – Вы их знаете?
– Конечно.
– Я насчитал по меньшей мере пятьдесят, а это только те, что попались мне на глаза.
– Они угрожали тебе?
– По-моему, они вообще меня не заметили. Глаза их были прикованы к их цели...
– К Просвету?
– Да. Но перед тем, как отправиться туда, они разделись, развели костры и сожгли всю свою одежду и все вещи, которые были у них с собой.
– И все так делали?
– Все, кого я видел. Это было что-то необычайное.
– Ты можешь показать мне костры?
– Запросто, – сказал Джекин и повел за собой Милягу, не переставая разговаривать. – Я никогда раньше не видел живого Нуллианака, но, конечно, я слышал разные истории.
– Они редкостные сволочи, – сказал Миляга. – Несколько месяцев назад я убил одного в Ванаэфе, а потом в Изорддеррексе я встретился с одним из его братьев, и он убил девочку, которую я знал.
– Я слышал, что они любят невинность. Для них это пища и питье. Кроме того, я знаю, что они все в родстве друг с другом, хотя никто никогда не видел Нуллианака женского пола. Кое-кто даже говорит, что таких вообще нет.
– Ты немало о них знаешь, как я погляжу.
– Ну, я много читал, – сказал Джекин, взглянув на Милягу. – Но вы ведь знаете как говорят: не изучай ничего, кроме того...
– ...что в глубине души уже знаешь.
– Точно.
Услышав это изречение из уст Чики, Миляга посмотрел на него с новым интересом. Неужели это такой распространенный афоризм, что каждый студент знает его наизусть, или Чика понимает значение этих слов? Миляга остановился, и Джекин остановился рядом с ним. На устах у него появилась почти лукавая улыбка. Теперь Миляга превратился в студента, штудирующего текст, роль которого играло лицо Чики. Прочтя его, он убедился в справедливости только что произнесенного афоризма.
– Господи ты Боже мой... – сказал он. – Люциус?
– Да, Маэстро. Это я.
– Люциус! Люциус!
Конечно, годы взяли свое, но не так уж он и изменился. Лицо стоящего перед ним человека уже не принадлежало тому пылкому ученику, которого он отослал с Гамут-стрит двести лет назад, но состарилось оно едва ли на одну десятую этого срока.
– Это просто невероятно, – сказал Миляга.
– А я думал, может, вы поняли, кто я такой, и просто играете со мной в игру.
– Как же я мог узнать тебя?
– Неужели я так изменился? – слегка обескураженно спросил Люциус. – Мне потребовалось двадцать три года, чтобы научиться заклинанию, которое останавливает старение, но я-то думал, что мне удалось удержать последние остатки своей молодости. Небольшая уступка тщеславию. Простите меня.
– Когда ты пришел сюда?
– Кажется, что это было целую жизнь назад, да наверное, так оно и есть. Сначала я странствовал по Доминионам, поступая в ученики то к одному магу, то к другому, но ни один из них меня не удовлетворял. Я сравнивал их с вами, вы же понимаете, и, разумеется, никто этого сравнения не выдерживал.
– Я был паршивым учителем, – сказал Миляга.
– Я бы не сказал. Вы научили меня основам, и я жил, храня их в душе, и процветал. Может быть, и не с точки зрения мира, но тем не менее.