Именно со стерильной камеры в подземелье и началось сотрудничество Юной с «Морфо».
Она сидела на полу, прижав колени к груди и уткнув подбородок в них. За дверью то и дело доносились вопли, стоны, бормотание — заключённые умоляли о свободе, угрожали и кричали, особенно обезумевшие от одиночества выли и хихикали, дополняя жуткую какофонию. Ву заперли в соседней камере, несмотря на молчаливый протест — охрана побоялась раздевать его, поэтому просто швырнула в помещение хлопковую рубаху.
Ханна откинулась спиной на стену и прикрыла глаза. Среди звериного воя и бессмысленного бормотания выделялся один бархатный мужской голос. Гладкий и тягучий, как мёд, он разливался тихой песней, завораживая и вызывая непонятный трепет в груди. Глубокими ямками в нем пробивался британский акцент, привносивший в речь некоторую аристократичность.
— Три мышки слепые, мышки слепые,
Так быстро бегут они, быстро бегут...
По коридору раздались гулкие шаги, направляющиеся прямиком к камере Ханны. Она невольно проанализировала идущих: двое мужчин, один достаточно крупный, второй примерно того же роста, но сухощавый, жилистый. Девушка напряглась, не сводя глаз с двери с зияющим в ней застекленным окошком, размером с ладонь.
— За женщиной фермерской резво бегут:
Острым ножом им хвосты отсекут...
Раздалось жадное механическое клацанье; дверь в камеру распахнулась, и на пороге появились двое, телосложение которых Ханна безошибочно угадала ещё минуту-две назад.
— Номер одиннадцать, — буркнул здоровяк, и в полумраке блеснули его глаза. Имаго. — Встань.
Ханна пропустила слова мимо ушей, переводя взгляд то на одного незнакомца, то на другого. У того, что стоял поодаль, держась холодно и отстранённо, ничто во внешности не выдавало кровососа. Человек?.. Интересно, он знает о том, кто перед ним?
Имаго коротко махнул рукой, раздался лаконичный треск: большая жёлтая ладонь врезалась в щеку Ханны, высекая на ней алый след. Девушка качнулась, в глазах мелькнул злой огонь, а из груди начало подниматься угрожающее урчание, но второй удар пресек зарождающуюся агрессию. Ханна рухнула на пол, чувствуя, как губа раздувается до размеров дирижабля.
— Встань.
Все ещё клокоча от ярости, она поднялась на ноги, оправляя бледно-голубую рубаху, похожую на больничную сорочку. Мерзавец стоял с непроницаемым лицом, но стоило лишь второму, до сих пор не проронившему ни слова, подступить на шаг ближе, как на грубом заросшем лице тут же появилось нечто вроде озадаченности.
— Стоун, — тихо бросил сухощавый, держась все так же холодно. — Я глава «Морфо», секретного исследовательского центра, базирующегося на сотрудничестве имаго-вампиров и людей. Откуда у тебя энциклопедия... — он заглянул в формуляр, извлечённый из внутреннего кармана. — Энциклопедия под названием «Книга Смерти» под авторством некоей Мариан Барлоу?
Ханна промолчала, в упор глядя на этого странного чопорного человека. Внутри неё взрывались вопросы, один жарче другого. Кто он? Что за центр «Морфо»? Как могут люди сотрудничать с имаго? Стоит ли вообще разглашать информацию, доверенную ей двумя самыми отважными вампирами на свете? Здоровяк-надзиратель напрягся, и Ханна инстинктивно вздрогнула, но от человека, назвавшегося Стоуном, исходила настолько замораживающая аура, что все попытки агрессивно отреагировать на угрожающие выпады превращались в ледяную пыль.
— Могу ли я доверять вам? — промямлила Ханна. После спячки все ещё заплетался язык, отчего её речь была несколько невнятной, но главу это, казалось, не волновало. Стоун смотрел на девушку молча, держа на лице маску чистейшего профессионализма, но его сообщник явно волновался: переминаясь с ноги на ногу, он сурово кривил губы и хмурил брови, безуспешно стараясь скрыть нервозность.
Ханна выложила все как на духу. Всю историю, затрагивающую её и близких, жизнь Королевы как таковой и Юной в частности. Они слушали её тихий рассказ, не перебивая и не обрывая, лишь на лицах сменялись микро-эмоции: удивление, ужас, недоверие, злость. Все рассказанное этой хрупкой девушкой, ещё час назад появившейся на территории центра окровавленной и безумной, казалось невероятной страшной сказкой, придуманной сумасшедшим. Сложно начать верить во что-то новое, особенно если это новое рушит старый устоявшийся мир.