После такого исторического момента Ханну и её друга выпустили, выдав казенную одежду: широкие хлопковые брюки и рубашку в тон. Ву, оставшийся в своём пальто, будто бы снисходительно смотрел на девушку, но из-за бинтов нельзя было сказать наверняка, куда был направлен его взгляд.
— Ты будешь сотрудничать с нами, — будничным тоном произнес Стоун, глядя, как она теребит ярлычок на брюках, — под именем Ханна Лэй. Ты ведь не помнишь своё настоящее имя?..
Ханна покачала головой. В кошмарах кто-то звал её «Холли», но то звучало так дико и непривычно, что было бы смешно считать это настоящим именем. Детское и хрустальное, как колокольчик, «Холли» было слишком далеко от разваливающейся на кусочки, огрубевшей Ханны.
Глядя сейчас на тюрьму, откуда она вышла словно совсем недавно, девушка вдруг заволновалась. Рука сама по себе потянулась к хромированной тяжелой ручке двери, ведущей в подземелье, но тихий голос хлестнул по ней, как плеть.
— Ищешь что-то?
Ханна обернулась, наткнувшись на холодный взгляд. Само спокойствие, хотя под покрытой щетиной кожей так и ходят желваки, беспокойно ерзают, будто им там тесно.
— Себя, — тихо ответила девушка.
Хьюитсон усмехнулся, не сводя глаз с протянутой руки, и Ханна, смутившись, опустила её, крепко прижав к бедру.
— Ты не найдёшь себя там, где все не в себе, — сказал он, достав ключ, и отодвинул нежданную посетительницу. — Уходи.
Спорить было бессмысленно. Ханна отвернулась от двери в тюрьму и холодно-угрюмого Хьюитсона. «Ты не найдёшь себя там, где все не в себе» — чертовски верно, однако её в светлые чистые подземелья манили совсем не тайны личности. Там, среди белых стен, кафельных плит на полу, молитв и угроз, звучал чистый, тягучий голос, поющий английские народные песенки.
И именно он манил Ханну, словно не было больше на свете песен и голосов.
16. Г А Л Л Ю Ц И Н А Ц И И
Дикие ромашки пахнут пряно и красочно, но лишь тогда, когда их касаешься почти вплотную. То нежные и наивные цветы, естественные и красивые, как девушка после сна. На этой поляне, где оказалась Ханна, их было видимо-невидимо: хрупкие и призрачные, они сверкали своими золотистыми глазками, мигали белыми ресницами, однако никакого ветра не было. Внутри души человека не бывает ветров.
— Эта вот похожа на тебя, — Оливия склонилась к пышному цветку, лепестки которого росли аж в три слоя, будто воланы на жёлтом платье. — Такой же сложный, неправильный... Неестественный. Все ромашки хрупкие, а эта такая пушистая...
— Хочешь сказать, я уродка? — протянула Ханна, глядя, как пальцы с аккуратно подпиленными ногтями перебирают белые лепестки.
Оливия улыбнулась, так, как всегда это делала: светло-карие глаза сощурились и стали казаться черными из-за густых пушистых ресниц. У неё были чуть выступающие клыки и неровные зубы — последствия отказа от пластинок, — и именно такой она запомнилась Ханне. Лукавой, живой, посмеивающейся. Настоящей.
— Ромашка залечивает раны, гасит воспалительный огонь, помогает красавицам подчеркнуть их прелесть. Её аромат успокаивает, а вид облагораживает букеты, не перегружая их. Чудесный цветок, я думаю.
— Да, я тоже.
Она встала и отряхнула своё чёрное трикотажное платье, осторожно сняла лепестки с нейлоновых чёрных чулок. Ханна внимательно следила за тем, как блестят её золотистые глаза, как переливаются черные волосы...
— Оливия, а ты плачешь кровью?
Странный вопрос, но ей не терпелось узнать, приходит ли именно любимая тетя в чудовищных кошмарах или это часть бреда, насылаемого Морриган. Оливия покачала головой и потрогала веки, коснулась пальцами ресниц:
— Вроде все в порядке. Видишь?
Ханна неуверенно кивнула. Она тронула ближайшую линию ромашек, и их белые лепестки принялись багроветь, словно наливались кровью. Теперь девушку окружали красные герберы.
— Ханна...
Оливия приложила палец к губам и улыбнулась. Из внутреннего уголка левого глаза выкатилась алая слеза...
— Ханна.
Цветы исчезли, а вместе с ними призрак Оливии, нарастающий ужас и запах ромашек. Теперь Ханну окутывал аромат крови, оседающий металлическим привкусом на кончике языка. Девушка сглотнула тугую слюну: несмотря на то, что она могла питаться и человеческой пищей, ей очень не хватало для поддержания сил той самой, необходимой вампирам, о чем красноречиво говорила укоренившаяся в организме гипотония и начинающийся гастрит.
Медсестра улыбнулась, продемонстрировав ряд фарфоровых зубов, и постучала крепким пальцем по капельнице, тянущей единственное щупальце к бледной руке Ханны.