Ну все, хватит. Девчонка заигралась.
Он встал, и кресло протяжно скрипнуло, выпуская его из своих объятий. Медленно, почти нехотя, надзиратель подошел к камере номер двадцать один и хмуро заглянул в окошечко двери. На полу сидела рыжеволосая девушка, такая худая, что можно было разглядеть каждую косточку в ее тщедушном безгрудом теле. Она была имаго, как и он, но владела тем самым особым даром, доступным лишь немногим особям — высвобождала сознание, насылая галлюцинации на людей. Девушка за дверью не просто знала о своём даре — она активно развивала его, проецируя свои мысли в виде теней в реальность. Хьюитсон восхищался этой способностью... и боялся её. Рыжая имаго вызывала у него иррациональный страх, как будто она была ведьмой, а он — инквизитором.
— Эй, Двадцать первая! — шикнул он. — Убирай тени! Ты же знаешь, что это запрещено!
Девушка шевельнулась; белый холодный свет выхватил серые, как голубиное крыло, глаза, тонкие губы, дрожащие в напряженной улыбке.
— Как пожелаешь.
Морок, тянущий костлявые пальцы к плечу надзирателя, растаял в воздухе так резко, словно его и не было. Хьюитсон огляделся: духи исчезли. «Удивительная покладистость, — подумал он, — или, может быть, просто здравый смысл? Действительно умный человек не будет зубоскалить перед тем, кто держит его жизнь в кулаке».
— Сегодня о тебе сделали пометку в «Книге Смерти».
Пленница обратилась в слух, склонив голову набок. Блеснули темно-рыжие волосы, таящие в себе красную искру. Ей определенно было интересно: под каким именем Руфь Редмен будет жить в великой энциклопедии вампиров?
— Морокарий, — Хьюитсон словно пробовал на вкус странное слово, вьющееся в чистом воздухе подземелья, как червь. — Нравится?
— Круто, — глухо отозвалась Руфь, — а попроще слов не было?
Хьюитсон нахмурился. Термин был придуман не им, а Стоуном, но, чтобы соблюсти традиции, заметку сделал надзиратель как самый близкий к руководителю имаго. Он вспомнил ту дрожь в пальцах, переворачивающих страницу за страницей. Спящие, Черви, Имаго, Королева и Юная... Древняя Книга, каким-то чудом еще не распавшаяся в прах, хранила в себе так много секретов, что это даже пугало.
Руфь встала, двигаясь удивительно грациозно для своей угловатой комплекции. Она приблизилась к стеклу окошка и ухмыльнулась прямо в лицо надзирателю, сверля его холодным взглядом серых глаз:
— Эй, Хьюитсон...
— Уходи.
— Ты ведь боишься меня, да? — девушка склонила голову, но взгляд ее продолжал поблескивать исподлобья. — Странно... ведь можешь прибить меня одним только ударом. Даже превращаться для этого не нужно.
Надзиратель молчал, терпеливо снося тяжелый свинцовый взгляд. Он мог. И, кажется, рыжая сама этого хотела — так настойчиво со всех сторон её облизывали тени, так яростно она подначивала его... но быстрая смерть означает освобождение. А освободить заключённую — значит нарушить закон.
Руфь вдруг вздохнула и съёжилась, как белый комок бумаги, села на пол, обхватив голову руками, и замерла. Со стороны казалось, что она всеми силами удерживает череп в целости, чтобы он не распался на части. Серые глаза закатились, на мгновение блеснув белком, и исчезли за веками, как за занавесом.
Хьюитсон отошёл от двери. Он знал, что представление окончено — девушка все время опадала на пол, держась за голову, но что мучило её, надзиратель не знал. Из-за глухой двери без окна послышался тихий смешок, и Хьюитсон презрительно скривил губы. «Певун... пой песенки дальше, идиот».
Голос с чётким британским выговором, делающим речь похожей на хлопающую крыльями птицу, прыснул в лицо надзирателю:
— Правда ли то, что Юная пришла в «Морфо»?
— Не твоего ума дело, — огрызнулся Хьюитсон.
Заключённый рассмеялся. Когда весь смех высыпался из его глотки, он вновь начал петь старые песни, никогда не затрагивая попсовые. Надзиратель вернулся на своё постовое место и, устроившись в старом кресле, помассировал переносицу.
Дорого бы он заплатил, чтобы оказаться в другом месте.
12. Э С Т Е Р
«Главная героиня Элли Хорн всеми силами старается найти своё место под солнцем. Правдами и неправдами...»