Эстер постучала ручкой по столу и прикрыла глаза. В наушниках звучал дерзкий грохот рок-музыки, вокалист ввинчивал в голову жесткие и холодные слова, отдающие металлом. Припев был особенно жутким: в его темной круговерти просвечивали бледные тела утопленников и катакомб, невыполненных обещаний и боли. Эстер любила такую музыку, потому что из всех существующих на свете именно эта могла прикоснуться к ее глубочайшим недрам души, однако на этот раз девушке стало не по себе. Отложив в сторону тетрадь с недописанным сочинением и сняв наушники, она со вздохом уставилась в окно.
На улице снова шел снег. Город словно исчез за белой вуалью, расшитой сказочными узорами: если смотреть достаточно долго, то можно увидеть огромные пышные цветы, чьи-то лица или стебли невиданных растений. Порой вся эта вертящаяся пушистая масса совершала крутые пируэты, и Эстер казалось, что она летит вслед за нею, падает в пустоту и взлетает вновь... Вик громко храпел в соседней комнате: набив пузо пирожными и колой, он мирно переваривал все это на своей кровати, разметавшись во сне. Лучше бы он уроки делал с такой же самоотдачей, с какой спит! Эстер очень волновалась, в отличие от своего брата: впереди маячил важный тест, от которого частично зависела стипендия в будущем колледже. Чуть снизишь планку — и тебя, считай, уничтожили.
Эстер встала, выключила свет и прислонилась лбом к холодному стеклу, прикрыв глаза. Ее слегка знобило... вдобавок ко всему, непонятное волнение вызывала та незнакомка, с которой сегодня в кафе был Вик. Красивая... редко какая девушка назовет другую действительно красивой, такой красивой, что у простого человека язык отнимается, а во рту пересыхает. Глубокие голубые глаза, большие и растерянные, розовые губы. Все впечатление портит лишь идиотская неровная стрижка и по-детски застенчивое поведение. Хотя, наверное, Эстер просто была слишком строга к ней. Ведь не все люди собираются с духом и улыбчиво приветствуют незнакомцев, как ее отец. Папа был единственным близким девушки помимо брата.
Маму она помнила плохо. В воспоминаниях сохранились лишь ее длинные черные волосы, вьющиеся тугими спиральками, белые худые руки с выступающими за запястьями косточками, скуластое лицо и зеленые глаза. Близнецы были похожи на мать один в один (разве только Вик унаследовал острый отцовский нос, тогда как у Эстер он был чуть вздернутый — под стать горделивой частичке характера). Мария Плюм практически не запомнилась собственным детям — рак сожрал ее еще тогда, когда близнецам стукнуло шесть. Именно поэтому те драгоценные воспоминания Эстер хранила так же бережно, как люди хранят фотографии — их, кстати, в доме практически не осталось после смерти самой хранительницы очага. Отец все уничтожил, оставив лишь те, на которых не было ее бледного вытянутого лица и добрых глаз.
— Папа... — прошептала Эстер.
На улице сыпал снег, равнодушный к ее боли, как и весь остальной мир. Он укладывался на землю слой за слоем, скрадывал острые углы, туманил даль. Хрупкие пальцы прикоснулись к оконному стеклу, стерли конденсат от беспокойного дыхания.
— Еще не вернулся? — раздался за спиной Эстер хриплый со сна голос. Она обернулась — в дверях стоял Вик, все еще осоловелый и встрепанный.
— Нет.
— Что-то долго в этот раз, — Вик прошел в комнату сестры и бухнулся на ее кровать, подхватывая на руки большого мягкого лиса, — как думаешь, все с ним в порядке?
— Сколько раз я говорила не прыгать на кровать? — тихо пробормотала Эстер, проигнорировав его вопрос. — И хватит тискать Джаспера.
— Мне нлавится, када Вик тиськает меня! — просюсюкал парень, взмахивая черными плюшевыми лапками игрушки. — Эти плохая!
— Кончай, придурок! — Эстер замахнулась на брата, но невольно улыбнулась. — Джасперу не нравится.
— Ну, раз так...
Они удобно устроились на кровати, заправленной клетчатым пледом, и притихли. В гостиной вкрадчиво тикали часы, и этот звук казался единственным во всей вселенной — все остальные пожрала метель.
— Скажи, как было раньше, до тех пор, пока отец не ушёл туда?
Вик насмешливо глянул на сестру, но язвить не стал: слишком печальным и потерянным было ее лицо. Обычно Эстер так твёрдо держалась за реальность, что даже становилось беспокойно за её нервы: учеба, социум, саморазвитие. Плюм занимала в грамматических конкурсах призовые места, Плюм становилась лучшей студенткой и завсегдатаем в библиотеках. Её имя и фамилия мелькали в школьной хронике, огненными буквами проступали в благодарностях... Именно поэтому Вик стушевался: слишком редко Эстер выпадала из реальности.