— Ну... — он завалился на спину и наморщил лоб. — Он постоянно смотрел бейсбол... хлопал холодильником... и дома оттого было шумно.
— Точно, — Эстер горько усмехнулась, подняв руку и с интересом разглядывая растопыренные пальцы. На среднем пальце блеснуло стеклянное колечко: отец подарил ей его после победы в грамматической олимпиаде.
— Ещё он включал новостной канал, но никогда его не слушал, — Вик приподнялся, сосредоточившись на воспоминаниях, оживающих в сумеречной комнате, — открывал пиво, но не допивал. И он всегда покупал чипсы без специй. Говорил, что паприка вызывает рак. Бред, да?
— Шум умер, — тихо сказала Эстер, — умерли новостной канал и бейсбол, чипсы без паприки, банки с пивом и без, дверца холодильника. И мы с тобой — мы с тобой, Вик, — медленно умираем, только делаем вид, что нет.
— Что ты несешь?
— Мне иногда кажется, что мы не живём, а буксуем по льду, — рука Эстер грациозно рассекала воздух. — Кто-то поставил нас на скользкий склон и подтолкнул, и теперь мы движемся к чему-то против своей воли. Мама умерла... а ты помнишь, как она пахла? Как звучала? А привычки?.. Порой я боюсь, что то же самое случится с папой, только при жизни. Он умрет, оставаясь живым, понимаешь?
Вик тихонько закатил глаза. Он тоже поднял руку и мизинцем обхватил худенький мизинчик сестры. Шишковатый сухой палец против нежного и хрупкого. Эстер улыбнулась, глядя на этот замочек блестящими от влаги глазами.
— Никто из Плюмов больше не умрет, — прошептал Вик, — никогда. Ясно?
— Да.
Снегопад кончился. Вместе с последними белоснежными пушинками вниз упали сцепленные руки сражённых дремой брата и сестры. Эстер хмурилась во сне и стонала, голова её кружилась без остановки, будто на какой-то карусели. Видениями накатывали белые цветы, пахнущие мылом, и мыло, пахнущее цветами: последнее лежало в ванной на туалетном столике, а первое — на крышке гроба. Запах был удушающим, жарким, живым; он танцевал перед глазами, кусал за нос... А где-то под землёй тлели останки женщины, подарившей когда-то Эстер жизнь. Девушка хрипло задышала и открыла глаза. Провела рукой по лбу: вся вспотела. Сколько же они спали? За окном совсем стемнело. Эстер судорожно всхлипнула, но кое-что заставило её встрепенуться: из-под двери сочился желтый приветливый свет.
Папа вернулся.
Она вышла из комнаты, мягко ступая, миновала коридор и робко заглянула в кухню. Отец сидел за маленьким столиком и курил. Змеился дым, опутывая его мужественный, заросший щетиной профиль. Окровавленные руки дрожали, стряхивая пепел.
— Папа?
Струя дыма растаяла в воздухе, обнажив усталую улыбку.
— Эти. Проходи, зайка.
Шаркая ногами, Эстер подошла к столику и села, пытливо глядя на отца. Странно, но после каждого задания он выглядел старше своих сорока пяти: в морщинах залегали тени, глаза тускло блестели из своих углублений. И это загадочное выражение лица, эта полуулыбка, словно приклеенная к лицу. На кровь Эстер уже не обращала внимания — привыкла.
— Где Вик?
— Спит.
— Хорошо, — отец потушил сигарету и обтер сухое лицо грязной рукой. — Пускай спит. Отдыхает...
— От чего? — фыркнула Эстер.
Папа хрипло хмыкнул. Его выцветшие глаза ощупывали взглядом гордое, но обеспокоенное лицо дочери.
— Сегодня я убил целую семью. Отец был заражён, от него же пострадали жена и дети. Все пятеро прятались довольно долго. Так бы и не нашлись, если бы не...
— Что?
— Голод, — отец достал вторую сигарету, — голод превращает простых дохляков-кровососов в отчаянных монстров. Дети не выдержали, вышли на охоту... а мы с Норой ждали. Подсекли всех, просто, как дважды два. Вот только... только...
Отец затянулся и прикрыл глаза рукой. С его губ потек горький ядовитый дым вперемешку с такими же словами:
— Мать ползла к телам детей до последнего. Пока ей не вырвали сердце... она ползла, как червяк, глядя на них так, как смотрят человеческие матери на своих отпрысков. Будто бы ни голод, ни смерть не проблема. И я подумал... а вдруг...
Он склонился к Эстер и зашептал горячо и взволнованно, будто о каком-то открытии:
— Вдруг они тоже чувствуют, как мы? Вдруг у кровососов есть своё понятие о семьях, любви, товариществе?.. Все, чему нас учили в «Порядке» — лишь факты, помогающие убивать... но не понимать.
— Как они появляются на свет? — спросила Эстер. Во рту у неё вдруг пересохло.
— Из кокона. Мясистый пузырь никаким оружием не разбить, не оторвать от поверхности. И внутри сидит кровосос...
Повисла пауза. Отец прикуривал третью сигарету, Эстер размышляла. Тяжёл путь кровососа и непонятен. Стоит ли жалеть их или только уничтожать, к чему и призывает «Порядок»? Организация эта, как говорил отец, тайна: никто не попадает туда без связей — «уборщиками» становятся чаще всего те, чьи родственники уже имели несчастье нести службу «Порядку». Эстер тронула маску, лежавшую на столе: толстая, строгая, пугающая. Лицо порядка и благополучия — прорези глаз и рта, отверстия для воздуха перед носом. Никаких излишеств.