— Люди оказались бы истреблены...
Стоун горько усмехнулся, словно велел продолжить мысль, и Ханна нахмурилась. Кровосос кусает человека — именно так появляется ему подобный. С нынешними открытиями продлить жизнь имаго — просто, хоть пока и затратно использовать сыворотку на всех. Люди — пища и модель для все новых и новых вампиров... исчерпаемый ресурс.
— Ни пищи, ни прототипов, — Стоун переплел пальцы. — Но, скажем, что если кровососа можно получить без всей этой волокиты с посредниками-вампирами, носителями мутагена?..
Ханну осенило. Она подняла взгляд испуганных — впервые по-настоящему испуганных на памяти главы «Морфо» — и тихо выдохнула.
— «Кровосос в пробирке»?
— Именно, — Стоун откинулся на спинку кресла. — Мы не знаем, достоверны ли эти данные — они были получены из не очень надежного источника, — но факт остается фактом. Что мешает ученым Королевы искусственно вырастить вампиреныша?
— А как же бесплодие обоих полов? — Ханна скрестила руки. — Разве возможно оплодотворить то, чего нет?
— Я думал над этим, и тут у меня есть маленькая догадка: а если взять здоровую яйцеклетку и некоторое количество сперматозоидов... и добавить к этому биологическому дуэту вампирский мутаген? Велика вероятность гибели объекта... но существует крошечный шанс того, что это сработает.
Часы тикали и тикали. Опыты, борьба, опыты, мутаген, опыты, пробирка. Опыты, опыты, опыты... У Ханны кружилась голова. Ей только что сделали инъекцию ЛК-230, и в желудке теперь что-то отчаянно вертелось, провоцируя тошноту, но сильней всего девушку мутило от только что услышанного. Если искусственное выращивание кровососов станет реальностью, то мир изменится — он больше не будет принадлежать людям. Человеческие существа обратятся из хозяев в рабов, живых сосудах с кровью. Их жизни обесценятся... но вампиры, те, что уже забыли, каково быть людьми, найдут способ продлить жалкое существование своих жертв. Секрет конца света спрятан в крови: она проливается в войне, а позже становится валютой.
Сказка о Синей Бороде — вот что пришло Ханне на ум, пока она брела по коридору с дверьми по бокам, глядя на номера, написанные на табличках. Сейчас здесь было тихо, не так, как обычно — в молчании раздавался лишь мелодичный мужской голос, не умолкающий, казалось бы, никогда. Ханна ощутила непонятный трепет: столько времени она мечтала попасть сюда, чтобы узнать, кто это говорит, но все её попытки пресекались Хьюитсоном. Теперь же путь чист — за ноги хватает лишь неясный страх и возбуждение. Остановившись напротив камеры под номером «34», Ханна застыла. Мягко переминаясь с ноги на ногу, она протянула руку и коснулась ручки двери. Окошка не было, в отличие от большинства других камер — интересно, почему его так прячут?
Невидимый певец умолк. Ханна тоже окаменела, словно любое движение могло разрушить гнетущую тишину. Голос, раздавшийся совсем близко, заставил её вздрогнуть:
— Кто здесь?
Ханна сглотнула. Заключенный издал шипящий звук, словно потянул носом воздух, и усмехнулся.
— От тебя пахнет приятно, кто бы ты ни был. А это уже вселяет доверие.
— Спой ещё, — тихо попросила Ханна, опасливо проведя пальцем по холодной хромированной поверхности ручки. — Мне нравится, как ты звучишь.
Голос за дверью примолк. Зашелестела материя — видимо, незнакомец присаживался на корточки, облокачиваясь спиной к стене. Ханна робко присела в аналогичную позу, обратив лицо к двери, словно к собеседнику.
— Спасибо, — искренне поблагодарил заключённый. — Тюремщик обычно нелестно отзывается о моих песнях.
— Хьюитсон тот ещё грубиян.
— Хьюитсон... — в голосе просквозила улыбка. — Теперь я знаю, как его зовут, а видел ведь уже несколько раз.
— Тебя выпускали?
— В целом для того же, для чего и остальных — принести какую-либо пользу «Морфо». Как тебя зовут?
Ханна замешкалась. Разумно ли говорить с заключённым о своём имени? А что если он шпион? Девушка потерла лоб, думая над этим, но после расслабилась: в конце концов, это имя ей придумал Стоун, никак не мать родная. Для неё-то как раз и существует та Холли из прошлого.
— Ханна.
— Прекрасное имя.
Девушка зарделась, смущенно ковыряя шов на старых джинсах.
— А как тебя зовут? — поинтересовалась она.
— Кай.
Они помолчали. Ханна вдруг задумалась о том, что её запах, оставшийся здесь, в камере, до сих пор витает в подземелье: может ли быть так, что Кай узнал его, но ничего не говорит? Определит ли он, кто стоит по ту сторону двери? Отношение к Юной у всех разное, и Ханне почему-то никак не хотелось нарушать эту хрупкую зарождающуюся связь.