— И ты так спокойно об этом говоришь? — возмутилась Руфь, вновь возвращаясь к привычному настроению. — «Умрем и ладно, зато за дело» — так, что ли?
Грета улыбнулась. В темноте ее звериный оскал казался сломленной ухмылкой побеждённого, но было что-то в этом сильное, способное противостоять дурным мыслям. Руфь зарылась носом в подушку, пристально глядя на соседку.
— Мы все равно уже умерли, — разбил темноту сухой шёпот, — только притворяемся живыми по инерции. И это не изменит сыворотка — наша смерть ведь не на уровне клеток, а где-то дальше, в душе. Ты не чувствуешь?
Руфь не чувствовала. Она отвернулась, стиснув подушку зубами и зажмурившись, будто надеялась, что все это — плохой сон, и он обязательно закончится. Тревога под её трепещущими веками постепенно пошла на убыль, а челюсти расслабились, выпуская иди рта обслюнявленную и изорванную наволочку.
В остаток ночи ей больше ничего не снилось.
3. У Г Р О З А
— Твоя сестра не одобряет то, что мы видимся, так?
Вик пожал плечами. Ему было безразлично, что там не одобряет Эстер: в конце концов, они с рождения были вместе, пора бы и отвлечься на других людей. Он поёжился и набросился на свой бургер. День выдался солнечный и тёплый — большой снег ещё сохранялся где-то под скамьями и заборами в виде ноздреватых серых куч, но в целом улицы были чисты. Вик не помнил столько осадков зимой за всю свою жизнь и теперь несказанно радовался тому, что остаток сезона пройдёт без сугробов. Февраль ему нравился — то месяц больших надежд, счастливого ожидания, последних холодных ветров.
— Ты сегодня в настроении, — заметил Вик, глядя на подругу, — и выглядишь здоровой.
Ханна улыбалась всю дорогу, пожёвывая свой бургер и вдыхая его запах, а ещё запах вощеной бумаги, промерзшей земли, чужих духов, ветра — ей было в кои-то веки хорошо, и это не связывалось с нервным возбуждением перед предстоящей битвой в Нортсуике.
— Мне так хочется поспрашивать тебя обо всем! — воскликнул Вик, всплеснув рукой так, что из бургера вылетел кусок помидора. — Но вопросов много, не знаю, с чего начать. Тебе вкусно?
— Вкусно, — хихикнула Ханна.
— Значит, кр... она не твой единственный источник питания?
Ханна помрачнела. Чтобы прогнать тучку тёмных мыслей, она откусила ещё немного от булочки и тщательно пережевала. Вик смотрел с некоторым нетерпением, но виноватый вид в нем преобладал.
— Да, — наконец сказала Ханна, — я могу питаться и обычной едой, и... необычной. Но кровь, — она понизила голод до шепота, — делает меня сильней. Остальные кровососы так не могут: им охота необходима.
— Я думал, все одинаковые! — Вик хмыкнул.
— Люди ведь тоже разные. Среди вас есть и гурманы, и неразборчивые... и даже каннибалы.
— Я же ем!
— Ешь, — рассмеялась Ханна, — ты сам хотел узнать.
Они сели на промёрзлую скамейку. Ханна выбросила покрытую жирными пятнами бумажку в урну и косо глянула на Вика. Он опять думал.
— Как вы спите?
— Я лично — ночью, в тёплой постели, — улыбнулась девушка.— Хотя большинство вампиров предпочитают отсыпаться днем.
— Да ну, хрень какая! Вы же кровососы! Неужели у тебя нет гроба, куда ты уходишь на рассвете?!
— И я даже — представь себе! — не превращаюсь в летучую мышку.
Вик хлопнул себя по лбу, извлекая такой звонкий шлепок, что прохожие недоуменно обернулись на него. Ханна густо покраснела и захихикала. Боже, слышали бы этот глупый звук работники «Морфо»...
— Это ужасно, — пробормотал Вик, — я думал, мифические твари отличаются от людей.
Ханну задело это замечание. Все-таки наполовину она была человеком. В отличие от имаго, которые оплакивали свою ушедшую человечность, Юная делила своё тело между обеими частями: в этом было её главное отличие от простых кровососов — она могла спокойно жить в обычном мире, не привлекая к себе внимания охотой или иными признаками... разве только могла подставить вечная молодость.
— У нас есть своя история, — хмуро сказала Ханна, — с тиранами и войнами, достижениями и провалами. Кровососы не эволюционируют, но тем не менее развиваются духовно. Можно сказать, что мы — изнанка реальности, отражение человечества. Кровососы способны не только убивать, но и любить, заботиться, переживать. Только вот люди привыкли уничтожать все, что может их превзойти хоть в чем-то.
Произнеся убийственную тираду, Ханна умолкла. Вик тоже притих, созерцая носки ботинок и покачивая головой. На его губах играла растерянная улыбка.