У Ханны зазвенело в ушах: Ву подошёл со спины, как всегда тихий и отстранённый.
— Чувствуешь? — едва слышно прошептала Ханна.
Он медленно кивнул, повернув голову куда-то в сторону. По коже у Ханны побежали мурашки. Не сговариваясь они оба тихим, но быстрым шагом ринулись в сторону лаборатории, напряжённо вглядываясь в промозглую лесную тишь.
К удивлению Ханны, на входе стоял один из разведчиков. Стреляя дикими глазами по частоколу деревьев, он часто-часто дышал и вытягивал шею, стараясь уловить враждебное движение. Завидев Юную и её друга, он испуганно шарахнулся в сторону, но, поморгав, пришёл в себя.
— Там кто-то ходит, — прошептал он. — Перемещается с севера на восток, делает круг, но к нам не приближается. Странно, да? Чего здесь мог бы забыть имаго, кроме лабораторий?
— Отслеживай его, — отрывисто бросила Ханна, прислоняя к датчику образец крови, — кто бы то ни был, здесь он представляет потенциальную опасность.
«Самка... молодая. Но такое странное сознание... то молчит, как мертвое, то летит вперёд с бешеной скоростью. Очень странно».
Ханна отмахнулась от подобных мыслей. Оставив Ву на входе (где он просто привалился к стене и стал ждать), она прошла по коридору, заглядывая в гудящие лаборатории и кабинеты. Ноги сами привели её к двери в тюрьму, и девушка несмело коснулась ручки. Хьюитсон наверняка там. Причины навещать подземелья у Юной не было — девочки теперь спали в одной из бывших учебных комнат, но так хотелось снова услышать этот таинственный голос с глубоким акцентом!
Она дернула дверь на себя и наткнулась на колючий взгляд Хьюитсона, дежурившего на своём обычном месте. Мужчина сидел, скрестив руки на груди, и внимательно смотрел на вошедшую девушку.
— Чего ты здесь забыла? — произнёс он с отчетливой враждебностью.
— Я...
«Я лишь пришла навестить странного заключённого, которого вы прячете в камере без окошка».
Хьюитсон вздохнул и поманил её пальцем к себе. Юная послушно подошла на пару шагов и замерла возле поста, недоверчиво глядя на тюремщика.
— Тот парень, — начал Хьюитсон, — он опасен. Держись от него подальше.
— Почему?
— Потому что он Ловчий, Ханна. Он пёс. Хотя, судя по поведению, больше смахивает на шакала. И для него ты не более чем кролик, глупо высунувшийся из норки.
Ловчий... так это он приводит провинившихся имаго в тюрьму? «Нюх. Слух. Я осязаю его на расстоянии». Органы чувств, развитые настолько, что он может услышать, как в закрытом гробу разрушаются клетки тела...
Хьюитсон мелко кивнул.
— Скоро выступаем в Нортсуик. Там ты и увидишь этого красавца в действии. И поверь мне, Ханна, — его глаза нехорошо сверкнули, — то, что ты увидишь, напугает тебя сильней чего бы то ни было в этом долбанном мире.
2. О Т Е Ц
Эстер ненавидела запах сигаретного дыма. С самого детства он ассоциировался у неё с отчаянием, неизбежностью и болью. Именно поэтому она с таким открытым омерзением реагировала на курево Вика... и отцовское.
Близилась операция, которой близнецы Плюмы молчаливо ожидали, трясясь от ужаса: папа принимал непосредственное участие в ней, выходя в первых рядах, самых сильных и укомплектованных. Вик отчего-то постоянно нервно улыбался и дергал сестру за локоть. Эстер же забилась в угол кровати, поджав к груди колени, и все обкусывала и обкусывала обветренные губы до тех пор, пока под тонкой влажной кожей не появлялись болезненные опухоли, заполненные жидкостью. Книжная девочка попала в реальный мир, и здесь умело написанные кем-то войны были просто бумажными призраками, скользящими в сознании при прочтении строк. Настоящие сражения, кровавые и страшные, ткались не из слов и авторского слога, а из запаха паленого мяса, звуков вспарываемых тел, криков и смерти.
— Эти, все будет хорошо, — твердил Вик, бледный и все растягивающий губы в отчаянном оскале.
— Да, — безучастно соглашалась Эстер.
Вечером четырнадцатого февраля она застала отца в одиночестве на кухне. Держа перед собой форменную маску, второй рукой он прикрывал глаза. Меж пальцев тлела сигарета.