Алекс посерьезнел. Склонившись надо мной и глядя в мои глаза, он нахмурился.
– Я знаю, что скоро мы умрем, – прошептал он, – и первым уйду я, потому что так и должно быть. Но я верю, что даже души имаго обретают приют после смерти. Я найду тебя, Оливия-Узелок-Йеллоувуд.
Я светло улыбнулась ему. Слова были не нужны, и Алекс снова поцеловал меня. Снова и снова, снова и снова он ласкал меня, шептал что-то, и я купалась в этой нежности, счастливо улыбаясь и одновременно плача.
Впервые в жизни я плакала не потому, что было больно от любви, а потому, что мне до боли хотелось любить этого человека даже после нашей смерти.
Глава 23
Прошло Рождество, минул Новый год. Влажный декабрь сменился сухим и суровым январем, швыряющим за шиворот снежную крупу. Как и погода, Хейзелтон стал невыносим: он то и дело отправлял меня по поручениям, которые становились страшней и страшней, – только бы я не была рядом с Алексом. Коробка – так я с ненавистью думала об убежище. Сначала ты приходишь сюда, надеясь на приют и понимание, живешь и радуешься, видя столько родственных душ. Но Хейзелтон запирает клетку – и вот ты уже в опасности, сильнее, чем снаружи. Это понимали все – я видела это по их глазам, – но никто не сопротивлялся, а те, кто сбегали, жестоко за это платили. Хейзелтону доставляло огромное удовольствие отправлять меня на встречу с приговоренными – с рождественской ночи он разговаривал со мной отрывочно, зло, хотя и не скрывал тоски.
Вдобавок ко всему плоть начала трескаться. Впервые я заметила это утром, когда пыталась разглядеть свое отражение в мутном зеркале, единственном в убежище. Смахнув волосы, я удивилась, почему одна тоненькая прядь никак не отлипает от шеи. Я тронула ее, помассировала пальцем – кусочек кожи с тихим сухим шорохом отпал, заструился песком. Трещина образовалась прямо под скругленным изгибом челюсти, на самом виду, чтобы напоминать мне, кто я и где нахожусь. Мое тело стало увядать.
– У тебя все в порядке? – поинтересовался Алекс.
Я вздрогнула и смущенно тряхнула волосами, пытаясь скрыть шею.
– Так… думаю, – соврала я, глядя в зеркало на его отражение.
– И о чем же?
– О Холли, – обернулась я. – Я беспокоюсь… кто позаботится о ней после нас?
– Не волнуйся. – Алекс бросил взгляд на Холли, увлеченно читающую Книгу. – Королева привыкла быть одна, и ее дочь тоже привыкнет.
Я пожала плечами и поняла, что сделала это в точности как мой брат: одно плечо, затем другое. Меня вновь захлестнула тоска. Холли вскинулась, потягивая воздух носом, словно почувствовав запах горя. От людей, пустивших в тебя корни, ничего не скроешь.
– Холли! – Я улыбнулась ей, стараясь спрятать смятение. – О чем читаешь?
Она взглянула своими ясными глазами, и мне стало не по себе. Нежные губы, покрытые цепочкой язвочек – была у Холли привычка обкусывать их, – дрожали.
– Мне сегодня приснился сон, – тихо сказала она, оглянувшись на Хейзелтона, но тот был занят своими мыслями. – Как будто я вхожу в концертный зал. Повсюду такие подсвечники на стенах, какие показывают в старых фильмах, ковер… Не знаю, как я туда попала, потому что грязная, босая, платье порвано…
Холли замолчала, покусывая губы, а я вгляделась в иллюстрацию на странице Книги, лежавшей на ее коленях. Две одинаковые девушки, соприкасающиеся ладонями, но смотрящие в разные стороны. Удивительной красоты рисунок.
– Я помню песню, только тихую, как сквозь воду. – Холли нахмурилась. – Я вошла в зал, а на сцене… я.
– В каком смысле?
– Я… только в белом платье.
– Ты стояла у подножия сцены… и на сцене?
– Это очень странный сон. – Она захлопнула Книгу так, что во все стороны полетела бумажная пыль. – Я не думаю, что это будущее… Такое ощущение, будто это когда-то уже было.
Я вспомнила видение, пришедшее ко мне в день, когда я узнала об имаго. Королева и маленькая девочка, говорящая по-немецки; песня, доносящаяся из концертного зала… Холли тогда и в помине не было. Кто же стоял на сцене?
Двое мужчин распахнули дверь молельни и, увидев что-то, отпрянули. Они долго смотрели перед собой, едва слышно переговариваясь, после чего один из них ушел… и вернулся с листом серого брезента.
– Кто-то умер? – спросила Кристи Кольчик, близоруко щурясь. В ее руках замерли спицы со спускающимся язычком красного вязания.