– Ты был хорошим имаго, Хейзелтон.
Он остановился, поняв, кто перед ним. Королева в моем теле схватила его за голову и повалила на колени. Хейзелтон тяжело задышал. В чертах монстра снова угадывалось что-то человеческое. Рука сжалась, череп затрещал под пальцами. На моем лице цвела радостная улыбка, но она не принадлежала мне. Хейзелтон закатил глаза, мои пальцы сжались на чем-то мягком и склизком. Обезглавленное тело рухнуло на землю.
– Оливия… – прошипела я сама себе, с трудом передвигая ноги, идя по следам Марка. – Иди, Оливия, иди… Я покажу тебе… кое-что веселое…
Я упала на колени, сопротивляясь чужой воле из последних сил. Королева понукала меня и подгоняла, смеялась и угрожала, шептала имя своей дочери снова и снова. Снова и снова. Снова и снова.
– Отпусти меня!
Невидимая рука подняла меня за ворот и поставила на дрожащие ноги. Шаг, второй, третий. Я стонала и плакала, одновременно широко улыбаясь оголенными челюстями; сознание расползалось, как стая жучков.
Покинув задний дворик, я очутилась на травянистом холме. Впереди виднелась автострада. Одна нога поехала на скользкой почве, вторая беспомощно взмыла в воздух – я полетела лицом вперед, проехавшись лбом и животом по острым камням и мокрой траве. Болезненное падение длилось, наверное, целую вечность – пока я не выкатилась на обочину асфальтированной дороги, плача от боли и ужаса. Королева ушла.
– Оливия, сюда!
Я с трудом обернулась на шепот откуда-то сбоку. Мелькнула жуткая мысль, что это снова Королева, но, увидев бледное лицо, выглядывающее из погреба ближайшего дома, я выдохнула. Перебежав дорогу, я рухнула в теплые объятия Марка.
– Хейзелтон…
– Мертв, – прошептала я.
Во влажной мгле пахло грибами; мрак постепенно рассеивался, уступая место неясному свету. Осторожно закрылась на засов разбухшая дверь.
– Что там произошло? – Марк присел на расстеленный на земляном полу мешок.
Я склонила голову, вспоминая все: боль от ударов, жуткую новость о моей роли во всем этом кошмаре, появление Королевы, смерть Хейзелтона… Меня начало трясти.
– Королева… выбрала меня, – прошептала я, опускаясь на пол.
Марк едва заметно напрягся, и я заметила это.
– Марк?
– Есть один миф, – нахмурился он, – что Королева умеет красть тела. Поначалу тело приспосабливается к подселенцу, лицо видят все… А потом Вуаль добирается и до него. Описан единичный случай, хотя я не совсем понимаю, почему она решила вселиться в тебя.
– Это же идеально для наблюдения, – прошептала я. – Тетя ее дочери… человек, который всегда рядом. Как маяк. Но чье лицо носит Ее Величество сейчас?
Марк помолчал, глядя на Холли. Забылась беспокойным сном или потеряла сознание – неясно, но вид у нее был крайне нездоровый.
– Своей матери, – наконец ответил Марк. – Наверняка ты видела воспоминания Королевы о происшествии в опере?
Я вспомнила видение, обрушившееся на меня еще в тот день, когда история имаго только-только начала отравлять мою жизнь.
– Девочка-немка, грязное платье… да, помню.
– В тот день Королева проникла в зал. Грязная и жалкая, она…
…идет по красной роскошной дорожке босиком, вглядываясь в девушку на сцене. Голубые глаза искрятся неведомым счастьем, светлые волосы струятся по плечам и ниспадают великолепной волной. Девушка поет. Я зачарованно вслушиваюсь в ее голос, стараясь разобрать слова, но язык мне неизвестен.
Она умолкает, едва увидев меня между рядами кресел. На губах появляется радостная улыбка:
– Бекки?
Что за странное имя? Это мое имя? Настоящее? Бекки. Ребекка. Я вспоминаю времена, когда мы жили в лачуге. Тогда я умирала от голода, а она носила мне пищу. «Ходила на подой» – так она говорила.
Моя мама. Чудовище.
За спиной – ропот. Девушка тянет в мою сторону руку и смеется, тихо, как будто где-то в тумане звенит колокольчик. Там, на фоне ярких декораций и в свете прожектора, она кажется такой неземной и непорочной, несмотря на свою сущность. Моя мама. Она бросила меня умирать от голода, как выродка.
– Здравствуй, мама, – тихо говорю я, стоя у подножия сцены в полумраке.
Свет и тьма. В ее красивых глазах вечная мерзлота, а волосы – цвета побережий холодного моря.
– Ты бросила меня, – медленно, не сводя взгляда с ее лица, я поднимаюсь на сцену. – Ты обрекла меня на жалкое существование. Я была одна. Зачем?