У меня перехватило дыхание. В мыслях склизкой юлой вертелась туда-сюда, кружила по невидимой орбите Королева, вернувшаяся, чтобы ослабить меня, свести с ума.
Сожри его! Порви на куски!
Я зажмурилась. По щекам побежали слезы, смывая высохшие кровавые подтеки.
– Я хочу жить, – прошептала я, – не хочу убивать людей. Не хочу пить кровь…
Алекс прикрыл глаза и поджал губы. Его лицо стало напряженным.
– Холли проснулась.
Ровное дыхание спящего сбилось и понеслось галопом. Раздался шорох одеяла, стискиваемого в пальцах, тихий хриплый голос:
– Лив?
Я нехотя встала с кровати и обернулась. Алекс больше не улыбался. Казалось, в воздухе витали ответы, но мне никак не удавалось поймать их и прочувствовать.
– Только в самом конце мы поймем, для чего существуем, – сказал Алекс. – Каждое твое решение будет разворачивать тебя к осознанию этого. Ты не можешь ошибиться.
Я вымученно улыбнулась.
– Я подумаю над этим.
Холли сидела на кровати, тревожно прижав руки к груди. Я хотела добродушно потрепать ее по голове, но вспомнила о жутких когтях и просто присела рядом.
– Мне приснился кошмар… – прошептала она. – Пожалуйста, побудь со мной.
Я погладила ее накрытые одеялом ноги. Длиннее, чем я помнила. Сколько бы ни прошло, это было неприятно: я привыкла к своей маленькой девочке, а теперь постоянно видела вместо нее незнакомку, прячущуюся за любимыми чертами.
– Она была на сцене, – тихо сказала Холли, – моя мама. Она и я…
Волосы упали ей на лицо. Я знала, какой кошмар она увидела. Сцена. Схватка. Сон, прокручивающийся в тысячах и тысячах голов имаго.
– Мы разговаривали. Долго и спокойно. Но почему-то мне было страшно, хотя ничего не происходило. Я просто знала, что вот-вот что-то случится. Плохое. О, Холли. Плохая вся наша жизнь. Мы – это случайность, ошибка, сбой. И рано или поздно нас сотрут – так же стремительно, как и создали.
– Зачем это все? – горько усмехнулась Холли, глядя на меня. – В чем смысл убивать… сражаться…
– На каждого сильного найдется тот, кто еще сильней, Холли. И, даже обладая безграничной силой, нужно быть готовым к тому, что рано или поздно кто-то попробует тебя на вкус.
– Я устала жить в таком мире, – покачала головой она.
Я посидела с Холли еще некоторое время, пока она опять не задремала. После, стоя под горячим душем, я пыталась вспомнить, какой она была. Простой, милой. Обычным ребенком, у которого впереди только лучшее и каждый день в радость. Я закрыла глаза. Стук капель, воспоминания, тихая песня, воспоминания, воспоминания…
– Эй, догоняй!
Это была весна. На заднем дворе из земли полезли первые крокусы, и мама выгнала нас с Джейкобом из дома, чтобы прибраться. Джейкоб вырос похожим на нее, особенно улыбкой и скулами, а вот во мне сочетались черты всех членов семьи Йеллоувуд. Я смотрела на мамины руки, огрубевшие от быта, а потом на свои, нежные, маленькие…
И видела на них кровь. Кровь и когти. Кровь и внутренности!
– Постой, Джейк!
– Смотри, что покажу!
Я неслась за ним, ощущая кожей апрельский ветер. Счастье – жидкое солнце – заменяло нам кровь, бежало по жилам, толкало вперед, заставляя смеяться без причины и давить босыми ногами землю. На опушке я огляделась. Заблудилась. Точно, я помню тот день. Я потерялась в лесу…
Но на заднем дворе нашего дома не было леса.
– Оливия!
Веселый детский смех брызнул из пустоты. Он звучал из каждого дупла в дереве, из-под корней, с высоких крон, шумевших, как море.
– Ты идешь не туда.
Под дубом стоял маленький Джейкоб, такой грязный, будто только что выполз из-под земли.
– Обернись и посмотри еще раз, – прижал он палец к губам. – Посмотри!
Я обернулась. Лес вокруг медленно начал гнить и рассыпаться пеплом. Перед глазами появился наш дом. В окна светило солнце, хоть снаружи и была гнилостная тьма.
– Мамочка, – прошептала я, прижав ладонь к стеклу. Оно не было холодным, теплым, твердым. Оно просто существовало само по себе, никакое.
Мама падала у плиты, словно ей подрезали ниточки. Падала и смотрела на меня. Смотрела на меня. Смотрела и смотрела, только на меня, будто обвиняла.
Гроб. Запах. Странный удушливый запах напоминал трупный, но это был всего лишь аромат букета хризантем, лежащего на могиле.
Джейкоб качался на качелях, задирая тощие ноги. От его ступней, обутых в сандалии, разлетались песчинки.
– Время, когда бабочки, – Джейкоб остановил качели, оставив борозды на земле, – устилают землю.
Теперь вокруг простиралось гигантское поле, заросшее темными цветами. Стоило мне потревожить хрупкие травяные колоски, как бутоны вдруг взмахнули крыльями и лениво сползли ниже. Бабочки. Тысячи, тысячи бабочек.