– Ты пришла.
Этот голос парализовал меня. Утопая по пояс в высокой траве, передо мной стояла Оливия Йеллоувуд собственной персоной. Я двинулась ей навстречу, она в ответ шагнула вперед, грустно улыбаясь. Черное платье, капроновые чулки. Так я была одета в ту ночь, когда умерла в первый раз. Недоверчивый взгляд скользнул по тщательно уложенным локонам, напомаженным губам, длинным подкрученным ресницам. Аккуратный маникюр с черным лаком, серебряный браслет на запястье. Моя копия, застывшая в роковой ночи.
– Ты – это я? – прошептала я, близоруко прищурившись.
– Ты – это ты. – Оливия провела рукой по траве, заставив взвиться в воздух тучу бабочек. – А я – это тоже ты.
– Что это значит?
– Знаешь, куда уходят души имаго, Оливия? – Я увидела ее мокрые от росы бедра; к черному капрону прилипли крошечные семена трав. – Они впитываются в тех, кто дорог нам. Их сознание становится нашим раем. Мы, имаго, не пожираем людей. Мы пожираем друг друга, поглощаем любимые черты, чтобы оставить их навеки в себе.
Она остановилась так близко, что стало возможно разглядеть в светло-карих глазах мелкие темные крапинки. Красивая, свободная, гордая, живая.
– Что мне делать? – по-детски наивно прошептала я, обессиленно опускаясь на колени перед духом. Мягкие руки скользнули по моим волосам, заправили прядь за ухо.
– Сдайся.
Я вскинулась, чувствуя, как сердце пропустило удар. Другая Оливия смотрела строго, как смотрят на детей, которые не слушаются родителей.
– Бороться бесполезно. – Она покачала головой, взяв меня за руку и помогая подняться. – Иногда плыть по течению лучше, чем бросаться грудью на волны.
– Как же так? – тупо спросила я. – Бросить Холли… бросить всех?
– Только в самом конце мы поймем, для чего существуем, – улыбнулась мне Оливия. – Ты не можешь ошибиться не потому, что это запрещено, а потому, что все козыри у тебя.
– Козыри? – переспросила я.
По полю пронесся ветер, взметнув в воздух мириады бабочек, аромат крови и французских духов – сиреневый флакончик я выбросила вместе со всей косметикой, покидая квартиру.
– Она приближается, – испуганно прошептала Оливия, глядя на тучи бабочек, мечущихся над нами. – Не дай ей уничтожить себя. Только ты властна над своими мыслями и телом.
– Стой! – Я попыталась перехватить ее руку, но тщетно: плоть рассыпалась, поднялась над землей и развеялась.
Я растерянно обернулась, взметнув слипшиеся от пота и крови волосы. Ветер утих, и раздался тихий шорох, похожий на дождь, – бабочки, прежде беспорядочно метавшиеся вокруг, врезавшиеся в мое лицо, замерли и посыпались на землю. На горизонте появилась фигура в длинном платье, развевающемся в застывшем воздухе. Ее голубые глаза светились, в такт приближающимся шагам раздавался далекий барабанный стук.
Я попятилась, и меня осенило: барабаном выступало мое собственное сердце. Нога провалилась в пустоту, а трава и мертвые бабочки поплыли вверх, как этаж проносящегося мимо лифта. В горло вдруг хлынула вода.
Кто-то наотмашь ударил меня по щеке. Я постаралась открыть глаза. Передо мной маячили смазанные силуэты, в ушах гудело от попавшей внутрь влаги. Было очень трудно дышать. Я закашлялась, и меня вырвало: сплошная вода. Кто-то старательно обтирал меня полотенцем. Спину холодил жесткий кафель, вокруг было жутко сыро. – Оливия, ты меня слышишь?
Холли. Я подняла руку, чтобы дотронуться до ее нежной теплой щеки.
– Ты ударилась? – прошептала она, ощупывая мой затылок. – Больно? – Не-ет… – Подожди, сейчас…
Гудроу осторожно поднял меня на руки – несложно было догадаться, что это именно он, по запаху старости и пыли. Он уложил меня на мягкий матрас, и я блаженно закатила глаза от соприкосновения тела с сухим теплым одеялом. Оно реально. Одеяло, кровать, руки Гудроу, щека Холли, матрас, электронные часы на столике – все это имело качества и свойства, не то что стекло в моих воспоминаниях. Хотя та трава была мокрой, а бабочки бились о щеки…
Они что-то говорили. Гудроу, Холли. Слова выползали из их ртов, шмякались об пол, расползались по комнате, как насекомые, но я никак не могла уловить их смысл, все еще находясь в полуобмороке.
– Сколько времени?
– Почти рассвет, – отозвалась Холли, и ее голос растаял как дым. – Почти…
Рассвет…
Глаза слипались. Внезапно я ощутила себя такой уставшей.
Прямо до смерти уставшей.
Когда спит человек, его организм работает как бы в режиме энергосбережения: замедляются сердечные ритмы и кровообращение, понижается температура тела, дыхание становится глубоким и размеренным.