Вернувшись, я вновь взяла Книгу и продолжила чтение.
Имаго (они же шавки, бродяги, мотыльки) – кровопийцы, появившиеся от Королевы с укусом ее. Жизнь несчастных тварей идет по ступеням:
1. Яйцо. С ядом человек обращается; меняются вкусы в сторону пищи животной: мясо, яйца, молоко, сыр. Кровь пока еще недоступна твари – в человеческом желудке она не переваривается, вызывая боли и тошноту. Сон также меняется: ночью тварь бдит и ко сну склоняется весь день. Яйцо вылупляется скоро, чего не замечают и сами обращенные.
2. Личинка. Здесь в человеке больше появляется от твари: звериное чутье, острое зрение, слух. В деснах лупятся дыры, заполняющиеся ядом, что парализует тело укушенного. Теперь вампир может поглощать кровь живых без вреда, но не у всех просыпается огромная жажда – кто-то все еще может есть пищу животную. Глаза твари демонически светятся, ее можно увидеть в темноте с легкостью. Кровопийца связан с Матерью своею и с собратьями и может смотреть чужие мысли как собственные.
3. Куколка (спячка). Тварь становится более голодной и сонной, ощущая свою надвигающуюся дрему в коконе. Сон кровососа может быть призван некоей опасностью: он устраивается в темном месте, где в позе младенца в утробе впадает в спячку. Став куколкой, тварь телом выделяет особую слизь, ткущую кокон, разрушить который может лишь существо, что внутри. Сон длится от двух недель до нескольких месяцев.
4. Взрослая особь. Тварь выбирается из кокона и съедает его, дабы насытиться и укрепить свои силы. Несколько дней она не нуждается в пище, переваривая оболочку и привыкая к новой своей ипостаси – имаго. Кровосос полностью меняет вкусы свои в еде, поглощая кровь человеческую либо живую плоть. Отныне может тварь выпускать демона, что дремлет внутри и ждет часа своего, и в такие моменты нет никому пощады – ни хозяину истинной формы, ни рядом стоящим. Взрослая особь бдит теперь ночью, днем впадая в крепчайший сон, необратимый и беспробудный до заката.
(Исправления на полях яркими чернилами:
Имаго может бодрствовать днем, нанеся себе увечье перед рассветом. Регенерируя, организм не может впасть в сон, следовательно, имаго не будет спать, пока рана целиком не затянется (процесс занимает от часа до одиннадцати часов)).
Я задумалась. Алекса я встречала днем несколько раз: в кафе, а потом еще после покупки костюма для Холли на Хеллоуин. Вот только в первом случае вечером в клубе я увидела страшные кровоподтеки на его руке… Видимо, это были остатки тех увечий, что он нанес себе. Я взглянула на спящего Алекса: сейчас на его руках не было ничего, кроме синюшных вен под белой кожей. И нескольких тоненьких трещин…
Сформировавшийся имаго в себе обнаруживает новую прихоть: продолжение рода. Так заключаются узы – смесь человеческой любви, голода и безумного влечения. Заключаются узы с тварями или людьми, идеально подходящими для создания потомства, и происходит подобное лишь единожды: после смерти избранного особь не может совокупиться с кем-либо еще (не доказано!). Отныне связаны два кровососа, вот только нет им от этого ни счастья, ни теплоты.
ПАРАДОКС: даже заключив узы, оба пола вида не имеют способности ни к оплодотворению, ни к вынашиванию детеныша.
5. Увядание. Так приходит смерть кровососам: все больше требует ненасытный желудок, все меньше остается сил. Тело твари сыплется и крошится, покрывается ранами и язвами, как чумное. В последнюю очередь погибают мозг, желудок и сердце. Сие разложение длиться может от нескольких дней до многих лет.
Почерк очень часто менялся: то по бумаге ползли внаклонку сгорбленные буковки, то кто-то щедро разбрасывал их по всей строке, как бисер. Слова были похожи то на частокол, то на кружевное облако, а то и на какой-то узор… Некоторые страницы и даже главы приходилось пропускать: Книга попадала в руки иноязычных имаго. Итальянский, русский, французский, немецкий, китайский… Как много людей вовлечено в эту гигантскую тайну, как много погибло, развеялось по ветру, передавая из рук в руки накопленные предшественниками познания… Я приподняла стопку страниц и начала стремительно ее перелистывать, придерживая края большим пальцем. Перед глазами замелькали иллюстрации, схемы, заголовки, чернила сменялись на шариковую ручку. Раздался легкий шелест: к моим ногам упал листок бумаги, старый, но не такой древний, как Книга. Я подняла его и с любопытством уставилась на текст.