– Проходи, – произнесла она, расчесав волосы пальцами. – Только у меня не убрано…
– Чем у тебя так воняет?
Она потянула носом воздух и пожала плечами:
– Я ничего не чувствую. Проходи в гостиную, я сейчас приду.
Я неуверенно прошла по коридору, стараясь ступать тише. В гостиной было очень грязно. Симпатичный беспорядок, царивший здесь до сих пор, стал откровенным свинарником. Вонь стояла невообразимая: гнилью пахли забытые на столе пустые вакуумные упаковки, дурманящий запах тянулся от прокисшего майонеза, открытая баночка которого стояла рядом с диваном. Мухи роились над башенкой испачканных тарелок, ощетинившейся ложками.
– Я так ждала, когда ты придешь ко мне, – Джи зашла в гостиную, держа в руках ватные тампоны и средство для снятия макияжа. – Хотя не знала, как объяснить то, что происходит со мной. На ум напрашивался только психоз. Я думала, что все, что я вижу, – галлюцинации…
Она смочила вату в косметическом средстве и с силой провела по левой половине лица, не задевая очки. Очищенная кожа потемнела, и я увидела, что вся она неоднородная и бугристая. Джи криво улыбнулась и мазнула мокрой ватой губы. Сливовая сочность исчезла как по волшебству, уступив место неестественному сизому отблеску.
– Я хочу, чтобы ты посмотрела на меня и сказала, что все это мне снится, Лив. Или что это ерунда и лечится. Тебе нужно на это взглянуть. – Свежей ватой она еще раз провела по щеке, окончательно стирая фарфоровую белизну тонального крема, обнажая страшные увечья и серую кожу.
Наконец Джи сняла очки – совсем как лицедей срывает маску в конце театральной постановки. На меня смотрели мутные глаза мертвеца: голубую радужку левого совсем съело бельмо, отчего глаз выглядел залитым молоком. Вонь усилилась; она накатывала волнами отовсюду, и центром ее была Джи. Прижав руку ко рту, я отметила, как вылезли ее волосы, как посинели губы, заострились черты лица. На щеке багровел след, похожий на ожог; потревоженный ватой, он сочился сукровицей. Я подавила приступ тошноты.
– На меня напала девушка, – тихо сказала Джи. – Она меня укусила и бросила умирать… а потом началось. Есть хочу постоянно и слышу голоса… песню…
Сердце ухнуло вниз, оставляя зияющую, ноющую пустоту. Я склонилась над полом и позволила содержимому желудка вылиться на ковер водопадом. Джи что-то говорила и говорила, но ее голос был не выразительнее шуршания опавшей листвы.
…Я вдруг вспомнила, как мы с Джи познакомились. В тот день в класс зашла маленькая девочка с нелепо подстриженными волосами, заправленными за уши. Разумеется, ее посадили рядом со мной. Мне тогда безумно понравились ее сережки, похожие на вишенки, но я была слишком горда, чтобы об этом сказать. В кафетерии я забрала перед ней последнее блюдце с персиковым желе, а после уроков, дождавшись, пока весь класс соберется во дворе, со всей силы толкнула ее.
– Тебе тут не рады! Вали обратно в свою старую школу!
Плюхнувшись задом в грязь, она исподлобья посмотрела на меня. Все вокруг замерли в ожидании жалких слез. Но вместо того чтобы рыдать, сидя в луже, она издала боевой клич и бросилась на меня с кулаками.
После, в ожидании нагоняя от директора, мы хмуро смотрели друг на друга, прислушиваясь к голосам за дверью кабинета.
– Ты прости, – буркнула я, утирая расквашенный нос. – Я, наверное, была не права.
– А, ладно, – беспечно махнула рукой она, – от мамы только за форму влетит…
Я посмотрела на ее веселые глаза, упрямую ямочку на подбородке, пухлые губы и шмыгнула носом.
– Меня Женевьева зовут, – произнесла она, – ну, ты, наверное, сама слышала, когда миссис Хантер меня представляла. Зови меня Джи.
– А я Оливия. – Немного поколебавшись, я склонила голову набок. – Мне нравятся твои сережки.
…Спустя двадцать лет я таращилась на Женевьеву, стараясь осознать, что прямо на моих глазах умирает лучший в мире человек.
– Помоги мне, – прошептала Джи, опустившись на колени. – Ты всегда знаешь выход, Оливия, помоги мне.
– Я не… Джи!
Она больно вцепилась в мою руку. В знакомых глазах больше не было ничего родного. Я увидела, как моя милая, моя дорогая Джи проваливается внутрь самой себя, летит вниз, как с утеса. А тихий голос, который явственно слышали мы обе, зазвенел смехом, серебристым, как колокольчик. Королеву забавляла эта сцена. Мы играли в ее пьесе, и сейчас она наблюдала свой любимый эпизод.