– Поговорили? – равнодушно спросил он.
– Не знаю, тебе видней, – бросила я.
На тонком бледном лице проступили красные пятна.
– В тебе что-то изменилось… – Да? – Я поднесла бутылку с кровью ко рту, не сводя глаз с Алекса. – Что же?
– Ты стала жесткой.
В его голосе слышалось такое разочарование, что это меня задело.
– И что же плохого в жесткости? – Я сделала глоток и вытерла губы ладонью.
– Это признак слабости, – отозвался Алекс, пальцем выводя круги на своем бедре. – Когда твои воздушные замки рушатся, приходят горечь и боль. И легче всего замаскировать их напускной бравадой.
– У меня не было выхода, – тихо парировала я. – Без жесткости я бы не выжила.
Грейси пристально смотрела на нас; ее лицо ничего не выражало, но я чувствовала исходящее от нее неодобрение. Алекс перехватил мой взгляд, но Грейси резко отвернулась.
– Твоя подружка? – протянула я.
Алекс посмотрел на меня с отвращением.
– Не неси ерунды.
Я усмехнулась. Подошла Холли и, робко заглядывая мне в глаза, взяла меня за руку.
– Я скучала, Лив. Ты и не представляешь как.
Я внимательно посмотрела на нее, смутно припоминая свою маленькую Холли. В этом лице угадывался ее прежний облик: круглые щечки, розовые губы, большие голубые глаза, – но поверх кто-то словно нарисовал взрослую измученность, умудренность и тонкую красоту, присущую девушкам, а не девчонкам. Я притянула ее к себе и поцеловала в макушку, уловив знакомый запах волос. Ностальгия больно ударила в сердце.
– Я очень скучала, – прошептала я. – Алекс уже рассказал мне про ваши приключения. Тяжко тебе пришлось?
Холли пустилась в долгие рассказы. Я слушала ее, рассеянно наблюдая за компанией, обосновавшейся поблизости, на диване: Алекс присоединился к Марку, Грейси и Дункану. Между этими четырьмя явно произошло что-то, что объединило их, создало общие тайны… Грейси положила руку на плечо Алекса, но он сбросил ее. Я скрипнула зубами. Раздался громкий хлопок, за ним – звон стекла. Бутылка в руках Грейси разлетелась, разбрызгивая кровь – жаль, не ее собственную.
Хейзелтон с насмешкой посмотрел на меня: он-то знал, что после пробуждения во мне проснулась особая способность. Силой мысли я скручивала в свиной хвостик листы железа, ломала бетонные плиты и заставляла петь высоким голосом гнущиеся стальные прутья. То был неконтролируемый дар, шальной и опасный. Разозлившись, я могла прикончить кого-нибудь ненароком, поэтому приходилось сдерживаться. У Алекса – гипноз. У той девчонки из кофейни – лицо Королевы. А у меня вот детонатор в голове. Может быть, природа имаго меняла психику настолько, что открывала какой-то особый отдел в мозгу?
– Оливия, иди сюда.
Так учителя вызывают нашкодивших детей. Я встала с пола, отряхнула колени и нехотя, лениво двинулась к нему, глядя исподлобья. Хейз стоял, скрестив руки на груди; в водянистых глазах плескалась насмешка.
– Я сразу скажу: это не было запланировано. – Я подняла руки, словно защищаясь. – Ты сам знаешь, что…
– Есть задание, – произнес Хейзелтон.
Его бледные руки игриво коснулись моих плеч и стряхнули с них прядь черных волос. Я раздраженно мотнула головой.
– Не тяни, Хейз. Что нужно?
– Район Бойсе-Хиллс-Виллидж. – Хейзелтон вручил мне лист блокнота. – Риджлайн-драйв, а там по запаху.
– Кто? – Сердце пропустило удар. Каждый раз страшно узнавать имена дезертиров, словно должны назвать мое собственное.
– Хаус Джеремия, Кэтрин и их дети – Алисия и Томас. Отец сбежал вчера, прихватив всю семейку. Жаль, мозгов не хватило уйти подальше – укрылись в старом доме.
– Хейзелтон… дети…
Горло сжалось. Отказаться? Бежать в таком случае некуда: этот изверг найдет везде, даже не задействовав чутье. А когда найдет… Я видела, как он преображается – у каждого имаго есть та степень ярости, когда запускается этот процесс. Именно тогда понимаешь, что не кокон – та оболочка, из которой мы выбираемся после спячки, а человеческое тело. Я вспомнила ужас, который испытала, когда кожа Хейзелтона треснула и разошлась грязными лоскутами, открывая бурое нутро с впалым животом, присохшим к позвоночнику; серпантином она брызнула с вытягивающихся рук; обнажились жуткие когти. На свет появлялась бабочка – жуткая, с ощеренной в хищной улыбке пастью и горящими светлыми ободками радужек, плавающими в черной, как стухшее яйцо, жиже белков. Поэтому кожа у Хейзелтона была такой призрачно-холодной и белой, а волосы – тоненькими и редкими: все соки из организма вытягивали превращения. На человеческий облик не хватало ни пигмента, ни сил.