«Фрэн, дай талер», — лезет в комнату Аник, следивший в щелку, как мать одевается. Может, сейчас она помягче…
«Иди воруй», — отшивает его Франсина.
«И пойду».
«Ну и иди!»
Белье, сохнущее на чердаках, открытые прилавки на толкучке, сумочки дам-ротозеек — все годится Анику и его друзьям. Главное — не попадись!
Андресу уже пятнадцать, он — башка! Заходит, когда ребятня лупится в карты. Есть работенка — продавать сигареты; с куревом туго — война. Талер с десяти из выручки — себе, остальное Андресу.
Ну это так, мелочевка. Бывают дела пожирней.
«Фрэн, пристрой в буфет», — просит Аник.
«Тридцать процентов», — ответствует прибарахлившаяся Франсина. Она нынче в выигрыше — вышибалу из «Маяка» загребли в концлагерь, Бартель занял его место и протащил туда свою Фрэн, теперь у нее водятся деньги. «Маяк» — престижное заведение, куда ходят офицеры наци, а в задний флигелек — и унтера.
«Скости маленько, — ноет Аник, и мать ласково щелкает его по носу».
«Ну, так и быть — двадцать пять. Обманешь — Бартелю свистну».
«Бартель, — зло бурчит Аник, — он же Бордель, он же Картель и Баррель… Имечко прям для розыскной листовки…»
«Заткнись!»
В буфете «Маяка» — не жизнь, а благодать. Обильные объедки, чаевые. Скажут — выпивку в номер, несешь, подаешь — кто тебе монетку, кто бумажку, а то слямзишь добротный германский презерватив и тут же внизу продашь. Притон что надо! шепчутся про кокаин, про морфий, подмигивают — «Эй, малый, отнеси пакетик туда-то и тому-то…» кто заподозрит мальца?
Аник — тонкий, гибкий, глазки лучистые, в опушке длинных густых ресниц, личико гладкое, с золотистым пушком; мальчонка-девчонка, переодеть — не отличишь.
Вот бы его погладить, приласкать…
«Ты еще мальчик? — с материнской лаской в зовущих глазах удивляется итальянка Реджина, осторожно касаясь его щеки. — Такой взрослый… у тебя уже усы растут. Ты мужчина…»
Реджина худа, немолода, но горяча — за что и ценима клиентами. Расценки у нее унтер-офицерские — господа офицеры предпочитают свеже-розовых кукляшек, упругих, как яблочки, или томно-плавных волооких телок со зрелыми формами. Реджина не из таких — она вкрадчива, молчалива, зато губы, изгиб ее талии, говорят о многом.
Аник делает вид, что он — еще не распустившийся цветок, бутон невинности. Он неестественно сосредоточен, подобрал нижнюю губу — «Как-то оно будет с этой, со взрослой?»
«Чистый мальчик, — думает Реджина, — я тебя окуну… смелей, бамбино…»
«Ну и чего тут такого? — думает, успокаивая себя, Аник. — Что у нее там — зубы в два ряда? ведьмин хвост на копчике?..»
Реджина обольщается напрасно — слава растлительницы ей не суждена, цветок два раза не срывают. Он, может, не вполне мужчина, но четвертый месяц как не мальчик, а помогла ему Эрика, ровесница из овощной лавки, девчонка прыткая и не трусиха, с нею он все узнал, и юные герои с той поры неустанно упражнялись в новом для них искусстве — Дафнис и Хлоя XX века.
Анику открылась страна любви.
Кажется, даже на лбу его появился некий невидимый знак.
Он был отмечен самой владычицей Венерой, обрел в Эрике то, о чем томился в сновидениях.
Это не та любовь, о которой поют, а любовь запахов, прикосновений, теплого тела, горячей влажной плоти, игра зверенышей-подростков, с закрытыми глазами, на ощупь, с каждым разом все смелей, где сходятся не души, а тела. Это свято, потому что впервые.
Он вырос, его кости окрепли, хмельные соки наполнили его, в глазах у мальчонки-девчонки зажегся глубокий огонь, тело обрело хищную хулиганскую грацию. Глаза олененка, за поясом нож — шестидюймовый клинок.
Он хочет ходить, как король, плевать сквозь зубы, дарить милашке брошки и цветы, целовать ее крепкие грудки — чего же еще?!
Что там весь мир?! все шелуха!
Мир залит кровью, мир воюет.
На грани дыма и волн летят к цели торпеды, кренятся и тонут суда, роют бездны моря подводные лодки, ползут танки, плюясь огнем; вот пехота бежит, вот под пулеметным дождем режут колючую ограду, вот бомбы падают, все рушится, горит; вот тяжело дымят трубы кремационных печей, вот голод, вот тиф, вот пытка током, вот трупы — как их много! сколько? ничего, их сочтут потом! Праздник смерти не смолкает — и самые лучшие, самые молодые собираются обвенчаться с костлявой невестой, наряжаются в красивую суровую форму — истинное одеяние мужчин, украшаются знаками отличия, их торжественно напутствуют в могилу, им говорят о высоком счастье быть разорванными в клочья, в их честь гремят оркестры, реют знамена, их тысячами кидают в ненасытную прорву, их зарывают под салют, им — уже мертвым — обещают еще больше убивать, еще храбрее умирать.