— Сильный был колдунище, должно быть, — задним числом похвалил старика Аник.
— И еще. В Маноа, в том районе, все считают, что дона Антонио уволок в пекло сам Рогатый, за великие грехи. А мы как бы исполняли приговор. У Сакко Оливейра неприятности — все думают, что Оливейра прокляты. Правда, заранее не узнаешь, как что отзовется…
— Поклоняются?.. — задумчиво переспросил Герц. — Занятно. Проконтролируйте эту девицу. Что касается сеньора Сакко… я приму меры. Где Мартина?
— Крутится на дискотеке. По данным локации, заряд и маркер — в «Арсенале». Обещала прийти в полвосьмого, но… — Аник пожал плечами, — Время подходит, а она в нашу сторону не только не смещается, но, кажется, и не глядит. Пора бы…
— Приберетесь — и готовьтесь взять ее оттуда. Если она слишком долго задержится — начнется критическая централизация заряда в чакрах; нельзя допустить, чтобы она ТАК закончила цикл.
Поднявшись в кабинет, Герц хорошенько поразмыслил, сел за компьютер, набрал и распечатал короткий текст:
Многоуважаемый сеньор Сакко!
Если Вы еще раз побеспокоите Меня, Я нанесу Вам ответный визит, и род Оливейра угаснет.
Искренне Ваш — Рогатый.
Это можно будет отправить авиапочтой из любой соседней страны. Нежелательно, чтобы на конверте стоял штемпель Дьенна.
20.09.
Марсель оставалось жить 346 минут.
Сумерки, как часто бывает поздней осенью, сгустились быстро и незаметно. Людвик долго не включал свет, наблюдая, как комнату заполняет тьма. Глаза привыкли к потемкам, и Людвик видел очертания предметов в зыбком сером мареве, как во сне. Порой он смыкал веки и спустя длительное время раскрывал их вновь. Иногда ему казалось, что он и впрямь засыпал, и мягкая тишина вокруг незаметно перетекала в теплую истому безвременья.
После визита к Герцу многое прояснилось, дурман раздражения рассеялся, и Людвик начал мыслить более ясно и здраво.
Сказанного не воротишь, сделанного — тем более.
Давал о себе знать голод, жажда сушила рот, но вставать не хотелось, и Людвик, помня о том, как длинны бывают осенние вечера и как обманчиво тянется время, заставил себя подняться. Выспишься раньше срока, а потом всю ночь будешь моргать вытаращенными глазами, как сова.
Дойдя до кухни, Людвик понял, что устал; хотелось снова лечь в кровать, в нагретые подушки, и лежать без движения. С недовольством он оглядел содержимое холодильника: хотя и надо поесть, но ничто не нравилось Людвику, опять к горлу подступила легкая волна тошноты. Выпив сока, Людвик прошел в спальню. Явь почти не отличалась от странного навеянного сна — тоскливая, тянущаяся, как этот бесконечный день, бессмысленная.
Голову стоячей водой заливала дремота, веки опять опускались, но что-то тревожило, волновало.
Тишина. Тишина в доме. В его спокойствии, в его бездействии тишина уплотнялась, обступала со всех сторон, отдавалась неясным гулом на улице, за окном, шорохом в коридоре, ударами капель об эмаль раковины, заставляла прислушиваться, настороженно поднимать голову, чего-то ждать.
Настало время подводить итоги.
Вчера черная пустота небытия опрокинула и охватила его. На время. Инъекция сильнодействующего средства показала, как хрупок этот мир, как тонка и ненадежна связь сознания с бытием. Сколько времени он пробыл в этом густом, насильственном сне, что произошло за это время? Многое… Он понял, что достаточно минуты, болезни, травмы, несчастного случая — и его, Людвика Фальта, не станет. Свет просто погаснет, чтобы никогда не вспыхнуть вновь, сознание исчезнет в надвигающейся тьме и — ничего, пустота. Ни мысли, ни движения, ни звука. Тишина. Что он оставит после себя? Имущество поделят родственники, научные работы истлеют в библиотеке… Марсель вернулась, но другая, чужая…
Время нельзя повернуть вспять. Стрелки на часах идут только в одну сторону. Кто вспомнит о тебе через сто, двести лет?
Тишина каменела, стук сердца отдавался в ушах. Оно пульсировало, разрасталось, наполняло собой весь дом. Сердце — часы нашего организма, его стук отсчитывает горе и радость, встречи и расставания, победы и неудачи; эти часы всегда с нами, стоит им остановиться, прекратить ход — и время исчезнет навсегда, навеки.