Второй звонок раздался за минуту до моего ухода на службу. Звонила Дел Ниринг — с Пелопоннеса, из будки на главной площади Аргоса, где она дожидалась афинского автобуса. Просто хотела сообщить.
Мы сидели в гостиной.
— Чья мебель?
— Арендованная, — сказал я.
— Чем собираешься ужинать?
— Сходим куда-нибудь.
— Когда?
— В полдевятого, в девять.
— Ты живешь как я, — сказала она. — С трудом верится, что через день-другой я буду дома. А мне понравилось ехать на автобусе. Он шел в конкретное место. Я знала, куда.
— Ты похудела.
— Калифорния. Мой организм нуждается в подкреплении. Что это я пью, Джим? Вернее, Джи-им. — Я решил, что это ее версия произношения одноименной арабской буквы. — Славно ли нынче поработал, Джи-им? А мраморный пол у тебя из настоящего мрамора?
На ней были ботинки, джинсы и тонкий свитер с обрезанными рукавами. Ноги она положила на столик. Пила она кумкватное бренди, от которого я старался избавиться много месяцев.
— Где Фрэнк? — спросил я.
— Где Фрэнк. Ладно, раз уж ты кормишь меня ужином и пускаешь переночевать. Ты не против, Джи-им? Я у тебя переночую? В отдельной комнате? Чтобы мне не тащиться в очередную гостиницу?
— Конечно.
— Ну, тогда он все еще там. Прочесывает горы. Андал не появился там, где обещал. Встреча не состоялась, и никаких следов ни его, ни остальных. Первую неделю Фрэнк повторял, что дает ему еще один день. Печальное зрелище. Я честно хотела не уезжать. Старалась как могла. Еще день, потом еще. Он начал обшаривать местность к северу от тех башенок. Высокие равнины, где теряешь из виду море. Там отвратительные дороги или вообще бездорожье. Дубы цвета ржавчины, вдалеке то и дело стреляют из ружей. Я стала ощущать во всем этом что-то совершенно бессмысленное. Но в чем можно убедить Фрэнка, если ему вожжа под хвост попала? Сначала я ездила с ним. Потом торчала в гостинице. Во вторую неделю он уже мало что говорил, я тоже. Он все отыскивал новую грязную дорогу, новый поселок. Расспрашивал людей, размахивал руками, показывал точки на карте. Я чувствовала во всем этом что-то выморочное, внутри этого была какая-то пустота. Я пыталась объяснить, но не знала как, да он меня и не слушал. В конце концов я решила плюнуть. Пусть человек делает что хочет. И я пошла выяснять, как оттуда уехать.
— Интересно, что стряслось с Андалом. Нашли они его или он исчез сам?
— Фашисты-путешественники. Вот они кто.
— Время от времени я думаю о его фильме. Иногда даже вижу все так, как описывал Фрэнк. Впечатляющие виды. Этот ландшафт. Он никогда не найдет их, мы никогда не узнаем, был ли он прав.
— Ты считаешь, их жизнь просится на пленку?
— По-моему, она годится для экрана. Иногда я очень живо представляю себе этот неснятый фильм.
— Фильм. Почему меня тошнит, когда чьи-то фильмы называют «глубоко личными»? «Он снимает глубоко личные фильмы». «Он делает глубоко личные утверждения». «У него глубоко личное видение».
— Я знал, что они не станут встречаться с ним. Разве таких людей может заинтересовать чей-то фильм, чья-то книга?
— Ты был прав. Они остались верны себе.
Я заметил суховатые нотки в ее голосе. И сказал ей, что сам удивляюсь, насколько я был прав. Я был прав с самого начала. Во-первых, разгадал их принцип. Во-вторых, понял, что Андал дезертир. В-третьих, сказал Фрэнку, что сектанты не появятся, и они не появились.
Она посмотрела на меня в полутьме.
— Какой еще принцип? — спросила она.
— То, как они действуют. Их схему. Идею, на которой все стоит. Это связано с алфавитом.
— Но ты не сказал Фрэнку.
— Нет, не сказал.
— Утаил, значит.
— Да.
Мы сидели по-прежнему. Мне нравилось наблюдать, как большая комната погружается в сумерки. Дел ничего не сказала. Я подумал, что она могла замерзнуть с голыми руками — батареи только начали греться. Телефон прозвонил дважды.
— Сам не знаю почему, — сказал я. — Скорее всего, из-за Кэтрин. Из-за того, что между ними было.
— А что между ними было?
— Он наверняка говорил о нас, обо всех троих. Тебе лучше знать.
— И ты столько лет маялся? И даже не намекнул ни ему, ни ей, что ты подозреваешь роман, или какие там у тебя подозрения? Ночь? Свидание?
— Ей я сказал. Она знает.