— Этого можно было ожидать.
— Так что, я думаю, на этом конец всей истории. Честно говоря, облегчение. Двойное.
— На сей раз все наоборот.
— Да. Обычно это я вынуждена была уезжать в какую-нибудь очередную тьмутаракань. Вырванная из любовных объятий. У меня будто камень с души свалился, так вдруг полегчало. Даешь Лондон, даешь Сидней. Какое удивительное состояние. Почему я всегда открываю такие вещи только по ходу дела? Когда события проносятся мимо, как ураганы? Почему бы мне хоть раз не подумать заранее, как я буду себя чувствовать, случись со мной то или се? Ненавижу сюрпризы. Я для них слишком стара. Хочу весь остаток жизни проходить в халате.
— Одним халатом дело не ограничится.
— Да ну вас.
— Вам надо будет наесть пухлые икры и завести себе тапки без боков и задников. Превратиться в толстуху. Прибавить фунтов тридцать. Стать слегка неуклюжей, слегка неряшливой.
— Моя истинная сущность, — сказала она. — Носить шлепки. Это прекрасно.
— Будете стоять краснощекая, выпятив бедро.
— Не смотрите на мои руки. У меня старые пальцы.
— Итак, это были просто разговоры. И только. Он порядочный человек. Все его недостатки — от излишней принципиальности. Даже когда он совсем уж зарывался, он невольно вызывал у меня восхищение и симпатию. Возможно, у него были какие-то свои подозрения и он хотел прояснить дело. Вот и все. Разговоры. Его истинное призвание в этой жизни.
— Вы рассказали про нас Чарлзу?
— Да.
— Так я и думала.
— Я оказался в нелегкой ситуации. С самого начала. Хотелось немного встряхнуть его. Столкнуть с реальностью, разогнать туман, в котором он исчезал. Я не хотел знать о его жене то, чего не знает он сам.
— Как бы там ни было, сделанного не воротишь.
— Нам пригодилась бы Линдзи, чтобы все это понять. Она бы ничего не комментировала. Просто сидела бы и смотрела.
— Я уже начинаю видеть, какой мы были странной парочкой.
— Не вы одни.
— Что только люди находят друг в друге?
— Но разве нет чего-то важного и значительного в этой путанице, в том, как мы все смешиваем наши жизни, пусть хаотически?
— Слава Богу, что на свете есть книги, — сказала она.
Биографии. Мне пора было идти в контору. Мы распрощались на углу, обменявшись крепким рукопожатием людей, которые хотят вдавить друг другу в ладони радость по поводу разрешения длительной неопределенности. Потом я пересек улицу и направился на запад.
Тихо. Порывы вихристого ветра. Трепет листвы. Пыль кружит у их ног. Полощутся их волосы и одежда. Безумие.
Комната с большим каменным очагом, мраморной купелью, папоротниками и веерными пальмами была спланирована Линдзи так, чтобы ее муж мог хотя бы ненадолго забыть обо всех аэропортах и путешествиях. Через равные промежутки времени она извинялась за размеры помещения. Мраморная балюстрада на террасе, стеклянная стена, выходящая на закат, в углу — до сих пор не повешенная картина с Идры, морской пейзаж с кораблями. Это немного слишком, говорила она, разводя руками. Слишком широко, слишком просторно, слишком шикарно. Было бы о чем сокрушаться, отвечаем мы. Но нам следует помнить, что щепетильность такого рода всегда была частью обаяния среднего класса — особенно порождаемая привилегиями, которые сковывают, от которых не так легко освободиться, а ведь Линдзи, новая молодая жена, приехала сюда через несколько недель после того, как Дэвид нашел эту квартиру. Ей стало здесь неловко. Кроме всего прочего, у нее возникло чувство, что риск, которому Дэвид подвергается в странах вроде Ливана и Турции, как-то связан с размерами их гостиной.
Дэвид поставил пластинку из своей коллекции «Пасифик джаз рекорде» — с виолончелью и флейтой на конверте, милое сердцу напоминание о пятидесятых. Явился Рой Хардеман в новых очках, чересчур больших и квадратных, приехавший в Афины на два дня по делам. Мы решили, что выпьем еще по стаканчику и пойдем ужинать. Устроим себе ранний вечер, сказала Линдзи. Вот что нам нужно — ранний вечер.
Хардеман, оказавшийся на положении незваного гостя, тактично молчал, терпеливо выжидая, пока хозяин, хозяйка или их добрый приятель не затронут тему, которая позволит ему поддержать разговор, а то и поспорить. Ему не пришлось долго ждать.
— Я все читаю о диких племенах или ордах, которые когда-то нахлынули в Европу из Центральной Азии, — сказал Дэвид. — Почему нам нравится говорить об азиатах, что они сюда нахлынули?
— Не знаю, — ответил я.
— Почему мы не говорим, что македонцы нахлынули из Европы? Ведь так оно и было. Вспомните Александра. Но мы этого не говорим. А римляне, а крестоносцы?