Линдзи начала осторожно посмеиваться.
— К тому времени он, должно быть, наполовину очухается. Ходить будет, думать — нет. Если мы вложим ему в руки билет, паспорт и посадочный талон, он наверняка проскочит контролера на автопилоте. Но что потом? Мы ведь не можем пройти за ним через паспортный контроль. Вряд ли стоит рассчитывать, что он посмотрит на свой талон и автоматически определит нужный выход.
Я сказал ему, что есть простое решение. Мы ехали по дороге к аэропорту, делая сто километров в час, и он мельком взглянул на меня в зеркальце, проверяя, насколько я серьезен.
— Элементарно, — сказал я. — Все, что нам надо сделать, — это купить два билета. Один из нас проведет его через все препятствия и усадит в самолет на нужное место.
Линдзи сочла это очень забавным. Дело и впрямь могло выгореть. В ее хрипловатом смехе зазвучало легкое удивление: похоже, она впервые осознала, что способна поддержать нашу хулиганскую инициативу.
— Потом тот, кто отправится с ним, просто развернется и пойдет назад в автобус, который подвозит пассажиров. Прикинется, что ему стало плохо. Билет можно сдать, так что мы не потеряем ни цента.
— Точно, точно, — прошептал Дэвид.
Конечно, я ни минуты не верил, что наш замысел удастся осуществить. Он был слишком смел, слишком грандиозен. Вдобавок, я не знал, прав ли Дэвид насчет визы, хотя сам летал с ней тысячу раз. Мне казалось, что визу проверяют у стойки, прежде чем выдать посадочный талон. Но Дэвид ехал вперед, говорил не умолкая, и Линдзи стала оседать в своем кресле, будто надеясь скрыться оттого пугающего, что нам предстояло. Тегеран. Они подумают, что он прилетел помогать заложникам.
В конце концов нам не удалось даже вытащить его из машины. Он все время стукался головой, валился назад, грузный, обмякший. Лицо Дэвида выражало удивительную сосредоточенность. Он видел в извлечении Хардемана стереометрическую задачу, пытался определить, где и как за него взяться. Он дергал его, напрягался изо всех сил. Дверной проем был маленький, причудливой формы, и внушительные габариты самого Дэвида заметно осложняли дело. Он пробовал стать на колени на переднем сиденье, сгрести Хардемана в охапку и передать мне. Чего он только не пробовал. Было ясно, что идея, пришедшая ему на ум, и перспективы, которые она обещала, захватили его целиком. Ему действительно хотелось отправить этого человека в другое место.
Сперва плохо видная сквозь пургу, показалась фигура, движущаяся к дому с той стороны парка, — лыжник в разноцветном костюме, идущий коньковым шагом, единственное яркое пятно на фоне мертвенно-ровной белизны, в мире без теней, среди по-зимнему толстых ковров снега на улицах и машинах, на скамьях в парке и птичьей ванночке во дворе, — лыжник, разрезающий это ирреальное пространство, в красном капюшоне и защитной маске.
Выйдя на Бэй-стрит, вы не сможете отличить американцев от канадцев. Они — чужаки среди нас, которые ждут сигнала. Это сюжет из научной фантастики («НФ» означает «научно-фанатический»). Они проникли в школы и учат там наших детей, исподволь, потихоньку внедряя свои взгляды — взгляды, которые, по их мнению, мы разделяем. Тема развращения невинных душ. Их преступные кланы имеют свои опорные точки в наших городах — наркотики, порнография, законный бизнес, — а их сводники из Буффало и Детройта работают по обе стороны границы, поставляя девочек туда и сюда. Тема экспансионизма, распространения организованной преступности. Им принадлежат корпорации, заводы, права на добычу ископаемых, львиная доля канадской земли. Тема колониализма, тема эксплуатации, извлечения наибольшей выгоды. Они рядом с нами, отравляют наши реки, озера и воздух продуктами своей жизнедеятельности, своими мерзкими промышленными отходами. Тема безразличия власть имущих, их слепоты и презрения к остальным. На нас изливается поток их телепрограмм, кинофильмов и музыки, нас ослепляет сияние их гнилой самодовольной культуры. Тема рака и его метастазов.
Я стоял у окна, пока она снимала лыжи и заносила их на крыльцо. Это зрелище — то, как она пересекала заснеженное пространство, ее появление из невидимого города вокруг нас, такое сноровистое и таинственное, наполнило мою душу глубокой радостью.
Джордж Раусер, бледный и помятый, вышел из лифта в вестибюле лахорского «Хилтона». Он опустил портфель на пол, пристроив его между ног, затем поправил очки обеими руками. Для этого он поднес руки к лицу, обратив их ладонями друг к другу и вытянув пальцы, — жест, который начинался как благословение масс. Увидев меня в кресле, он косолапо подошел к буфетной стойке. Мы заказали «киплинг-бургеры» и фруктовый сок. Собираться в группы по семь и более человек было запрещено.